Вор

Видите ли, почтеннейший, у кого на инструменте всего одна струна, тому трудновато в меланхолию впасть… что касается жизни, то струн у ней множество!

Проще надо жить, писать и думать, совсем просто… чтобы самому что ни есть захудалому умишку всё понятно было.

Как-никак я потому и стал таким, что обладаю собственной судьбою, что я живой человек. Дай же мне быть самим собой.

Я ведь знаю: людей для того любить надо, чтоб им теплей было, а не затем – чтобы у самого поспокойней стало на душе.

– Вроде родственнички мы с вами, хоть и отдалённые весьма. Я в том смысле, что всё человечество по Адаму родня и в этом качестве стремится слиться в единую семью, однако применяет к сему столь сильные средства, что в конце концов, хе-хе… пожалуй, сливаться-то будет и нечему.

Ох, какие же мы все милостивые становимся, как почуем свой смертный час!..

Впрочем, русские обожают глушить пиво под солёную слезу, заместо моченого гороху!

– Любая должность на свете хороша, Пётр Горбидоныч, если только человеческая!

Заметьте, нынче и за чепуху большие деньги платят.

Векшин огляделся, – ни в чём вокруг не содержалось и намёка не только на существование Дмитрия Векшина, но хотя бы на совместное прошлое с ним. Будто ничего святого не оставалось у Саньки Бабкина позади, будто метелкой вымел, выскреб и руки тряпкой вытер начисто.

А то на днях про луну попалось, как она, бедная, вкруг земли-то мотается, никак от неё оторваться не может. Ей, наверно, и хотелось бы порхнуть к солнышку… а не может!

Векшин рассеянно внимал её жалким уловкам оправдаться в чём-то, поглядывал, как бегали по шитву её тонкие, прозрачные, не наши пальцы, хотя она ими и бельё стирала мужу, и полы мыла, и всё там прочее… Он даже соглашался, что, в общем, это были неплохие руки, тихие и добрые, но тем именно бесконечно опасные, что в сладчайший ил, по-русалочьи, затягивали пригодного для великих походов бойца.

А иначе не отобьешься от них, от друзьишек. Придёт незваный, водки требует, с сапогами в душу лезет, а сапоги со шпорами!

Он закрыл глаза, и похоже стало, будто песню сочиняет колодочник про то, что так и не далось ему в жизни. – Я люблю, знаешь, когда небо в отливах, ровно раковина, и облачишки лоскутками дремлют, и коростель с шумком колынется. А тут лунишка из оврага выползает… и ночь, ночь, на тыщу верст ночь кругом, как сметана: ночь! А главное, никто в тебя пальцем не постучится, ничего постороннего в тебя не заронит. Нет в природе дряни, хозяин, вся от человека дрянь.

…а ведь женщина-то страшна – пока без слёз.

Эту несообразность, среди многочисленных прочих, приводил, кстати, один дотошный критик в качестве показательной фирсовской небрежности; ему же принадлежал вполне уместный упрёк, что приписанные автором своему герою тогдашние побуждения вполне чужды Векшину, как будто не понимал, что не с повышения в должности или получения диплома, не с переезда на новую квартиру или приобретения лишней пары обуви, а как раз с несвойственных, зачастую неуклюжих мыслей зачинается новый человек.

«Значит, нельзя, но можно. Когда война или большая историческая расчистка, то можно, а с глазу на глаз нельзя. Труп пахнет в зависимости от повода, почему он стал трупом. Но моя вина только перед живым, пока ему руку рубишь, а едва сомкнулись навечно его очи, кто же меня тогда укорит, раз некому? И если некому, значит, можно… так почему же нельзя?»

Стараясь разглядеть кое-что за последней чертой, он порою настолько приближался к самому краю, что соблазнительней было оступиться туда, чем разбираться в хаосе скользких сомнений и пугающих открытий.