И переполнилась чаша

Так мало места... Мы, в сущности, занимаем так мало места, на этом огромном шаре, где раскручиваются и закручиваются судьбы

С того дня Париж перестал быть в памяти Шарля столицей наслаждений, сделавшись сосредоточием счастья. С того дня, вспоминая Париж, Шарль рисовал себе не солнечные дни, открытые кафе, бесчисленных женщин, не каштаны, оркестры, зори, не город, а только полумрак гостиничного номера и один-единственный женский профиль: сердце - плохой турист.

Только закрыв за собой дверь, можно открыть окно в будущее.

Это зрелище не повторится: ведь счастье и покой - анохронизм в наше время.

Он бил в это лицо, которое наверное, вот уже три года было его собственным, а он-то этого не знал!

Еще неизвестно, что сейчас опаснее: скрываться или лезть на рожон.

— А у тебя на заводе и вообще в округе – я не знаю, давно здесь не бывал – нет антисемитизма? Не читают люди «Гренгуар»? Не слушают речи Петена, Лаваля, не знают, что еврейская раса очень опасна, что евреи отняли у них деньги, картошку, шерстяные чулки и вообще заправляют всем во Франции? Они здесь всего этого не знают?

Двадцать три года – а характер замкнутый, беспощадный, закаленный безжалостной действительностью.

– Ванда! – почти простонал он. – Ванда, ты права, что не хочешь меня; я жалкий кретин, в моих жилах течет не кровь, а вода, я человек с рыбьей кровью!

Мужчины, видишь ли, верят женщинам, то есть они хотят видеть их, женщин, более зачарованными деньгами или властью, нежели мужской красотой, – в сущности, они-то и делают из женщин шлюх, поскольку стремятся купить, а потом сохранить их для себя с помощью денег. Но называют их шлюхами как раз тогда, когда женщины перестают вести себя как таковые, когда они расстаются с покоем и роскошью, чтобы последовать душевному порыву, когда деньгам они предпочитают юного красавца.

А Константин хорошо знал, что лень и скука – чувства такие же неодолимые и захватывающие, как любовь или честолюбие.

– Я предлагаю им ощущения, – объяснил он однажды Константину, озадаченному его хладнокровием, – а не чувства.

Рассудок его иногда вступал в противоречие с оптимизмом, но и оптимизм временами затмевал проницательность.

И обеспокоенный Константин спросил себя: неужели нацизм делает всех без исключения дебилами?

Американская пресса писала обо мне всякие гадости; жена, как я вам уже говорил, отвергла меня; отвернулись и друзья; в кармане не было ни гроша – словом, я плюхнулся с небес в грязь – и все потому, что вздумал сделать мало-мальски серьезный фильм. Америка – это страна денег, Мод! И людей, которые забывают об этом, жестоко наказывают…

Он не впервые заставал Мод в слезах, но они впервые испугали его, ибо на сей раз это были настоящие, жгучие слезы, от которых у нее покраснели глаза, вспухло лицо; они обезобразили ее, вот почему Константин понял: Мод постигло настоящее, искреннее горе.

Мы забываем, что в любви – коли уж сравнивать ее с охотой – наступает минута, когда охотник и дичь меняются местами, как правило, к великому удовольствию обеих

Если он полюбил во мне человека, а не просто самку, мы спасены. И потом, для меня это все-таки более лестно…