Зверская ферма

Конечно, можно верить, что существует и даже преобладает идеальный тип, установленный Партией, — высокие сильные юноши и полногрудые девушки, белокурые, энергичные, загорелые, беззаботные… если при этом не оглядываться вокруг себя.

Всегда — желудком, кожей — вы чувствовали, что у вас отняли что-то такое, на что вы имеете полное право.

По сравнению с прошлым годом теперь стало больше продуктов, одежды, домов, мебели, посуды, горючего, кораблей, вертолетов, книг, детей — всего стало больше, кроме болезней, преступлений и умопомешательств.

Около четверти оклада уходило на различные добровольные пожертвования. Их было такое множество, что невозможно упомнить.

С каждым годом будет все меньше и меньше слов и соответственно станет уменьшаться диапазон человеческого сознания.

Мы добьемся в конце концов, что преступное мышление станет невозможным — не будет слов для его выражения. Любую концепцию можно будет выразить всего лишь одним словом. Его смысл будет жестко определен, а все побочные значения стерты и забыты.

В душе ты предпочитаешь старояз, со всей его неопределенностью и бесполезными оттенками значений.

в конце концов, какое право на существование имеет слово, которое по смыслу просто-напросто противоположно другому?

Мне нравится смотреть, когда они дергают ими. А больше всего мне нравится в самом конце, когда изо рта у них вываливается язык, синий, ярко-синий язык. Мне это особенно нравится.

И где-то здесь сидели никому не известные люди, которые управляли всем, координировали общие усилия, определяли политическую линию. Они требовали: этот обломок прошлого сохранить, тот — фальсифицировать, а другой — уничтожить.

Все это немного пугало, как игры тигрят, которые скоро превратятся в хищников.

Резкий запах пота, невольный признак бурной деятельности, сопровождал его повсюду, где бы он ни появлялся, и еще долго не выветривался из помещения после его ухода.

Обращение «миссис» не одобрялось Партией. К каждому следовало обращаться «товарищ», но некоторых женщин инстинктивно называли «миссис».

Четкие, прекрасные картины поплыли перед глазами. Вот он резиновой дубинкой забивает ее насмерть. Вот, обнаженную, привязывает к столбу и пронзает стрелами, как Святого Себастьяна. Вот он насилует ее и в момент наивысшего наслаждения перерезает ей горло.

Напиток напоминал азотную кислоту — глотая его, человек ощущал что-то вроде удара дубиной по затылку.

Министерство Любви выглядело поистине устрашающим. В этом здании не было окон.

И приходилось жить, зная, что каждый звук кто-то слышит и за каждым движением кто-то следит, если только этому не мешает полная темнота. И люди жили так — в силу привычки, которая стала уже инстинктом.

War is war. The only good human being is a dead one.

Було дивно усвідомлювати, що для кожного в Євразії або Остазії небо таке самє, як і тут.  I люди під ЦІМ небом були однаковими - скрізь, у всьому світі, сотні тисяч, сотні мільйонів таких самих людей, людей, які не знають про існування одне одного, розділеніх стінамі ненависті й брехні, а проте майже однакових, які ніколи не навчалися думати, але накопичували у своїх серцях, лонах і м'язах силу, яка одного дня переверне світ.