Последние холода

Выходит, – подумал я, – когда голод отступает, человек сразу становится другим? Но кто и кем тогда правит? Голод человеком? Человек голодом?

"Пока мы не взрослые,рассудок не должен нас побеждать."

Участь каждого из нас трагична. Мы все одиноки. Любовь, сильные привязанности, творческие порывы иногда позволяют нам за

Все наши беды - это затмение, и без них тоже нельзя. Без них разучишься видеть солнце!

Пока мы не взрослые, рассудок не должен нас побеждать. Не должен!

Только это кажется, будто мы готовы к несчастьям. К ним готовым никогда нельзя быть. О них можно знать, предполагать, догадываться, даже готовиться можно, но готовым быть невозможно.

На деревьях чирикали одинокие воробьи - война и воробьёв не пощадила. Ударила по воробьиному народу страшными морозами и я сам видел, как на дороге лежали оледеневшие пуховые шарики, и бескормицей, ясно дело, война - какая еда, какие крошки для воробьёв, коли люди за каждой крошкой бросались. Но всё-таки они были, выжили, как и люди, и теперь, весенним часом, чирикали, одинокие и голодные, напоминая про себя.

Счастье т благополучие разводят, а любовь обратно соединяет.

Кто объяснит вам, взрослые, что хрупкое легко надломить. Надлома, трещины и не заметишь, а душа пойдет вкось.
Хрупкая, ломкая эта вещь - душа детская. Ох, как беречь надо бы ее, ох, как надо!..

Ах, взрослые, умные, мудрые люди!
Если бы знали вы, как тяжелы ваши окрики! Как неправильно - не звучит, а действует ваше слово, в которое, может, и смысла вы такого не вкладывали, но вот произнесли, и оно звучит, звучит, как протяжный звук камертона в маленькой душе долгие-долгие годы.

Известно, что в супружеской жизни кто-то непременно должен уступать другому, один – коренник, другой – пристяжной...

— Когда человек не нужен близким, он умирает.

— Ты просыпаешься, потеряв всякую надежду? — спросила я.
— Да, меня что-то мучает, я пока не знаю что, но мучает. Как и тебя. — Он повернулся ко мне. Спросил серьезно: — Что же нас мучает?

Поезд тронулся тихо, без всякого предупреждения, — а когда-то три раза звонил колокол, — я сначала пошла рядом с вагоном, потом побежала.
— Игорька! — повторяла я им одними губами. — Друг друга!
Они кивали в ответ, соглашаясь, улыбаясь беспечно. Только Игорек плакал, глядя на меня.
Он — единственный.

Он отстранился:
— Тебе жалко бабушку Марию? — спросил он.
— Мне жалко тебя, — ответила я, пытаясь улыбнуться.
— Но ведь я живой! — воскликнул он, не понимая.
Я снова схватила его в охапку.

Схватив за руку Игорька, я ушла с ним на край перрона к желтым, суетливым осинкам, подняла ярко-красный листок, присела на корточки, ближе к внуку:
— Держи на память.
Он принял подарок очень серьезно, понюхал лист, аккуратно вложил его в карман. И обнял меня за шею.

Все-то у вас есть, думала я, только призадуматься, так ничего нет, всем этим ценностям — алтын в базарный день: дунул, и не стало. А в толк не возьмете, глупцы, если что и есть — дорогого, настоящего, незаменимого — так это сын, родная кровь, такое не скоро наживешь, не просто получишь, а потеряешь, так не найдешь. И вы, бедняки, от этого отказываетесь!