Галапагос

Капитан фон Кляйст, будучи в уже преклонном возрасте, как-то припомнил этих омаров, сидевших в баках. Чем старее он становился, тем живее вспоминались ему события далекого прошлого. И однажды вечером, после ужина он развлекал Акико, пушистую дочь Хисако Хирогуши, выдуманной им фантастической историей, фабула которой сводилась к тому, что мэнские омары благополучно добрались до островов и спустя миллион лет (то есть как бы в наши дни) стали господствующим животным видом на планете, построив свои города с театрами, больницами, общественным транспортом и тому подобным. Лобстеры в его рассказе играли на скрипках, расследовали убийства, выполняли микрохирургические операции, вступали в клубы книголюбов и так далее.
Мораль повествования заключалась в том, что омары, делая то же самое, чем занимались в свое время люди, так же приводили все в состояние полного хаоса. И все, чего они желали бы, – это вновь стать обычными омарами, в особенности учитывая, что на свете больше не оставалось людей, которые норовили бы сварить их живьем.
Прежде им приходилось жаловаться в основном лишь на одно: что их варили живьем. Теперь же, лишь потому, что они не захотели, чтобы их и впредь варили живьем, им приходилось содержать симфонические оркестры и так далее, и тому подобное. Рассказчиком в придуманной капитаном истории были низкооплачиваемый второй французский рожок Омарвильского симфонического оркестра, чья жена только что ушла от него к хоккеисту.

3енджи Хирогуши, двадцати девяти лет, японский компьютерный гений;
Хисако Хирогуши, двадцати шести лет, его глубоко беременная жена, преподаватель икебаны – японского искусства составлять букеты;
Эндрю Макинтош, пятидесяти пяти лет, американский финансист и искатель приключений, обладатель огромного унаследованного им состояния, вдовец;
Селена Макинтош, восемнадцати лет, его слепая от рождения дочь;
И, наконец, Мэри Хепберн, пятидесяти одного года, вдовая американка из Илиума, штат Нью-Йорк, которую в отеле еще никто практически не видел, так как, прибыв накануне вечером без сопровождения, она не выходила из своего номера на пятом этаже, куда ей доставляли еду.
Те двое, чьи имена отмечены звездочкой, еще до захода солнца окажутся мертвы. Это условное обозначение в дальнейшем будет не раз повторяться на протяжении моего рассказа, давая читателю понять, что тому или иному персонажу вскорости предстоит решающее дарвиновское испытание на силу и живучесть.

• Я тоже там присутствовал – но совершенно незримо.

В действительности же это была тварь, достигавшая порою в длину метра с
лишним и выглядевшая не менее пугающе, чем китайский дракон. Однако на деле
она была для любых форм жизни - не считая водорослей - не опаснее ливерной
колбасы. Сегодня она ведет тот же образ жизни, что и миллион лет тому назад,
а именно: У нее нет врагов, поэтому она сидит на месте, вперясь в никуда,
ничего не желая, ни о чем не беспокоясь - пока не проголодается. Тогда она
сползает к океанской воде и пускается вплавь, медленно и не слишком умело.
Удалившись от берега на несколько метров, она погружается, как подводная
лодка, и набивает брюхо водорослями, пока еще непригодными для пищеварения и
требующими обработки.
Потом игуана выныривает, плывет на берег и снова усаживается на
застывшей лаве, под солнцем. Используя себя в качестве кастрюли для тушения,
она раскаляется все жарче в солнечных лучах - в то время как водоросли
тушатся у нее внутри. При этом она, как и прежде, продолжает глядеть прямо
перед собой, в никуда - с той единственной разницей, что теперь изо рта ее
время от времени выплескивается нагревающаяся морская вода.
За тот миллион лет, что я провел на архипелаге, закон естественного
отбора оказался не в силах ни усовершенствовать, ни ухудшить эту систему
выживания.

Впервые я услышал этот довод по -шведски на одних похоронах, где мне довелось присутствовать еще при жизни. На той церемонии провожали в последний путь тупого и не пользовавшегося ничьей симпатией мастера с судоверфи по имени Пер Олаф Розенквист. Он умер совсем юным - или, точнее, в возрасте считавшемся юным в ту эру, - он наследственного порока сердца, как и Джеймс Уэйт. Я пошел на похороны со своими приятелем, сварщиком Хьялмаром Арвидом Бостремом; хотя теперь, миллион лет спустя, все эти имена - лишь пустой звук. И когда мы выходили из церкви, Бострем сказал мне: "Что ж, он бы все равно не написал бетховенскую Девятую симфонию."
Я спросил, сам ли он придумал эту мрачную шутку, и он ответил, что нет, он слышал её от своего деда-немца, который во время Первой мировой войны был офицером, ответственным за захоронение убитых на Западной фронте. Солдаты, которым внове была подобная работа, имели тогда обыкновение предаваться философским размышлениям над тем или иным трупом, перед тем как швырнуть ему в лицо лопату глины, о том, кем бы он мог стать, если бы не умер столь молодым. И бывалый напарник среди прочих циничных вещей мог сказать задумчивому новобранцу: "Не грусти. Ему все равно было не написать бетховенскую Девятую симфонию".