Цитаты из книги Волки Кальи

Если эти люди все еще верили, что четверку стрелков как-то свяжет решение, принятое фермерами и ранчерами на общем собрании, значит, они совершенно забыли, каким был прежний мир. Но так ли это плохо? В конце концов все вопросы как-то разрешатся и станут частью долгой истории. Или не разрешатся. А если не разрешатся, на том закончится и его история, и его путешествие, и он обретет вечный покой под могильным камнем в Калья Брин Стерджис. А может, его тело и тела его друзей останутся на земле где-то к востоку от города, и их мертвой плотью смогут полакомиться вороны и расти. Ка скажет свое слово. Как говорила всегда.

"Снова туда, где море огней, Снова туда с тоскою своей, Светит прожектор, Фанфары гремят, Публика ждёт, Будь смелей, акробат.

Со смертью играю, Смел и дерзок мой трюк. Всё замирает, Всё смолкает вокруг. Слушая скрипку, Дамы в ложах вздохнут, Скажут с улыбкой - Храбрый шут.

Да, я шут, я циркач… Так что же? Пусть меня так зовут вельможи, Как они от меня далеки, далеки, Никогда не дадут руки.

Смычок опущен, И мелодия допета, Мой конь, как птица, По кругу мчится.

Дождём душистым на манеж Летят букеты, Но номер кончен и гаснет свет, И никого со мною рядом нет.

Цветы роняют Лепестки на песок, Никто не знает, Как мой путь одинок. Сквозь снег и ветер Мне идти суждено, Нигде не светит Мне родное окно.

Устал я греться У чужого огня, Но где же сердце, Что полюбит меня. Живу без ласки, Боль свою затая, Всегда быть в маске - Судьба моя."

Детей, в возрасте от трех до четырнадцати лет увозили на восток, в Тандерклеп (Эдди заметил, как по ходу рассказа Слайтман-старший обнял сына за плечи). Там они оставались недолго, может, четыре недели, может, шесть. Большинство из них возвращались. По общему мнению те, кто не возвращался, умирали в этой стране Тьмы: погибали от того бесчеловечного ритуала, который превращал большинство в рунтов.

Возвращались дети полными дебилами. Пятилетние более не умели говорить, что-то мычали, пальцами указывали на то, что хотели взять или получить. Подгузники, которыми уже года два как не пользовались, вновь шли в ход. Дети-рунты ходили под себя до десяти, а то и двенадцати лет.

Катберт Оллгуд, который когда-то въехал в феод Меджис с грачиным черепом на луке седла. «Дозорный» — так он его называл и разговаривал с ним, как с живым, а иногда доводил Роланда до белого каления своим шутовством, а здесь он стоит, пошатываясь, под палящим солнцем, с дымящимся револьвером в одной руке и рогом Эльда в другой, залитый кровью, наполовину ослепший, умирающий… но, как всегда, смеющийся. О, добрые боги, смеющийся и смеющийся. — Роланд! — кричит он. — Нас предали! Их гораздо больше! За нашими спинами море! Мы атакуем? И Роланд понимает, что он прав. Если их походу к Тёмной Башне суждено завершиться здесь, на Иерихонском Холме, если предательство одного из своих и превосходящие числом варвары Джона Фарсона сокрушат их, что ж, они должны умереть красиво. — Да! — кричит он. — Да, очень хорошо. Все ко мне! Стрелки, ко мне! Ко мне, я говорю! — Что касается стрелков, то я здесь, — отвечает ему Катберт. — И мы — последние. Роланд смотрит на него, потом обнимает под этим жутким небом. Чувствует, как горит тело Катберта, чувствует его предсмертную дрожь. И все-таки он смеётся. Берт всё-таки смеется. — Хорошо, — хрипит Роланд, оглядывая своих оставшихся соратников. — Мы их атакуем. Никого не щадить. — Нет, никого не щадить, абсолютно никого, — говорит Катберт. — И мы не примем их капитуляцию, если они попытаются сдаться. — Ни при каких обстоятельствах, — соглашается Катберт, давясь от смеха. — Даже если все две тысячи человек поднимут руки. — Тогда дуй в этот гребаный рог!