Благослови зверей и детей

...И одно за другим, доведенные до изнеможения, загнанные в проволочную ловушку всадниками, не понимая сути происходящего, умирали под лазурным небом мифические существа. Но смерть они принимали без благодати, без подобающего им величия и умирали, как самые малые в жизни сей, как изгои природы. Умирали в пыли унижения, оплеванные свинцом.
И было в этом нечто большее, чем опошление слуха, зрения, обоняния и души. Нечто большее, чем заурядное убийство. В этом была сама душа американца, ее человеческая суть.
Мы рождены с кровью бизонов на руках. В нашем далеком прошлом возникают эти атавистические звери. Они пасутся на лугах подсознания, стадами проносятся через наши сновидения, и сквозь сон мы провожаем их проклятиями. Жестокосердные существа, мы знаем, что сотворили. Знаем, что один биологический вид не создан для уничтожения другого, и потому, когда видим уцелевших от побоища, глубоко в наших душах пробуждается страсть, неукротимая ненависть, неискупимая вина. Пока бизон жив, он не дает нам покоя. Ему нет места, нет оправдания. Это незаконнорожденное дитя, чудовище, с которым нам не ужиться и без которого не прожить. Поэтому мы убиваем, убиваем вновь и вновь, ибо, пока жив хоть один бизон, в грехе наших отцов, а значит, и в нашем грехе нет совершенства. Но есть и нечто большее в убийстве бизона. Кажется, что земля ханаанская, куда мы пришли, слишком прекрасна, и, пока мы не совершим на ней насилия, пока не изгадим, не убьем и не испакостим все, чем эта земля нас благословила, пока не сотрем с лица ее следов нашего бесчинства, пока не омоем руки, обагренные кровью агнцев, в крови уцелевших агнцев, не будет нам покоя. Слишком велика наша гордыня, чтобы воздать хвалу Господу. Невыносима нам доброта Его.

Поколению Коттона войну доставляли на дом. Играть в полицейских и гангстеров, в ковбоев и индейцев — этого им было мало. Стоило нажать на кнопку, чтобы с головой окунуться в сплошное насилие — так выглядела вьетнамская война на телеэкране. Коттон бредил Вьетнамом. Это была переносная война: поставишь телевизор в гостиной — вот тебе воздушный налет, перетащишь в спальню — вот тебе карательная операция, унесешь в ванную — вот тебе артобстрел с моря. Напалм на завтрак, горы трупов — к обеду. Мысленно Коттон не расставался с картой боевых действий. Его воображение щетинилось новейшими видами оружия. Вьетнамская деревня была для него реальнее индейского поселка. Он распростился с ребяческими фантазиями — первым высадиться на Луну или стать лучшим бейсболистом Америки. Вместо этого Коттон с остатками своего взвода пробирался через рисовые поля, поднимал в атаку солдат, осколком ему отрывало ногу, и президент награждал его орденом в Белом доме. Больше всего Коттон боялся, что, пока он вырастет, война кончится.

Ребята, прижавшись друг к другу плотно, как яйца в корзинке, крепко спали. Коттон стоял и смотрел на них. Ему вспомнилась детская научно-популярная передача, которую он видел по телевизору: как из яиц вылупляются цыплята, как они наклевывают скорлупу, а потом вылезают наружу посмотреть, что творится на белом свете. Сперва на яйцах появляются трещинки, маленькие клювики стучат «тук-тук-тук», потом над скорлупой показываются мокрые головки и любопытные глазки. Мы должны справиться, думал Коттон, обязаны справиться. Сделать свое дело. Но удастся ли? Может, в этом-то яйце как раз болтун. Или скорлупа треснула еще под наседкой. Что-то наклюнулось у него в душе, что-то треснуло — и родилось что-то, влажное, нежное. Наверное, милосердие. Да, мысленно обратился он к спящей троице, мы справимся. Обещаю, что справимся. Мы вернемся домой героями. Богом клянусь. Коттон сердито вытер нос рукавом и что есть силы ударил по борту.

Они ныли, они куксились, они совсем достали Коттона. Ладно, подумал он, ладно, еще поглядим. К черту декорации – посмотрим, смогут ли они выжить в реальном мире. К черту вестерны – посмотрим, хватит ли у них силенок на настоящее дело. И если не хватит, если они сейчас поднимут кверху лапки, пусть все катится к чертовой бабушке: и весь их план, и они сами. Потому что они, если не накопили после такого лета силенок, не воспользовались всем, что я для них сделал, просто прирожденные неудачники, настоящие недоделки. А вот если сил им хватит, если они хотя бы попробуют обойтись без меня, значит, рубеж взят, они победили и, вернувшись домой, станут людьми и справятся с чем угодно, даже с собственной семьей.

Они были созданы для вестернов. Они обожали эти лихие истории, в финале которых – сундук, набитый золотом, ведро крови или звуки национального гимна. За все лето они посмотрели один-единственный фильм, но зато какой – «Профессионалы»! Вот это была потряска, полный финиш, история про великолепных ребят, блестяще владеющих оружием, про горстку настоящих мужчин, путешествующих по Мексике с благородной целью – вырвать шикарную красотку из лап бандитов, которые ее выкрали – разумеется, из самых гнусных побуждений. И в душе они чувствовали – фильм этот основа основ, история невинная и пряная, высоконравственная и брутальная, правдивая и лживая, древняя, как мир, и молодая, как каждое новое поколение. Такой фильм не смотрят – его впитывают. Ибо в том и заключается суть настоящего американского боевика: вооруженные мужчины отправляются невесть куда с невесть какой, но опасной миссией. Пересекают ли они континент в кибитке, защищают ли национальные интересы в дикой саванне, сражаются ли за демократию, бороздят ли океаны, вырывают ли с корнем джунгли, чтобы водрузить на их место наш флаг и насадить наш образ мыслей, суть мелодрамы не меняется: вооруженные мужчины отправляются невесть куда с невесть какой, но опасной миссией.

Как и на этот раз.

Они смотрели друг на друга. Коттон ухмыльнулся до ушей. Тефт, Шеккер, Гуденау и братья Лалли ответили ему улыбкой. Он кивнул и тронул поводья. Они нахлобучили свои шляпы. Внезапно – все, как один, – натянули поводья и пришпорили вставших на дыбы лошадей. И вот писуны понеслись вперед через ворота – прямиком на киноэкран, как старинные кавалеристы.