Жизнь насекомых

«Здесь люди будут толкать тачку тридцать миль, и все на миске подгорелого проса вперемешку с говяжьими костями. О чем тебе это говорит? Мне это говорит о том, что кто-то другой жрет вырезку!»

"Надо что-то сделать,"- подумала она. Что-то очень похожее на ампутацию крыльев, но другое - вроде бы она только что это помнила, и даже шла по аллее с туманным пониманием того, куда и для чего она направляется, но сейчас все вылетело из головы.

Слово "смерть" присутствовало в моей жизни как бумажка с памятной записью, - я знал, что она на месте, но никогда не останавливал на ней взгляд.

– Стой, – сказал Никита и поглядел на Максима безумными глазами, – мы так не уйдем. Они на машине.
– А что ты предлагаешь?
– Давай ляжем у обочины и притворимся мёртвыми. Они тогда мимо проедут и сделают вид, что нас не видят.

Как только понимаешь, что живёшь в полной темноте, из неё немедленно появляются летучие мыши…

Мои детские мечты о будущем родились из легкой грусти, свойственной тем отделенным от остальной жизни вечерам, когда лежишь в траве у остатков чужого костра, рядом валяется велосипед, на западе еще расплываются лиловые полосы от только что зашедшего солнца, а на востоке уже видны первые звезды.

- Не, не пойду, - сказал Никита. - У вас в подвале сургучом воняет. А
постмодернизм я не люблю. Искусство советских вахтеров.

• Почему?
• А им на посту скучно было просто так сидеть. Вот они постмодернизм

• Никита, - сказал Максим, - не базарь. Сам, что ли, вахтером не

Мотыльки летят к свету, мухи - к говну, и все это в полной тьме.

Вообще неважно, откуда глядишь - важно, что при этом видишь.

Хорошо бы куда-нибудь спрятаться и дождаться лета
и вести себя как можно тише, а то ведь не оберешься бед,
если в КГБ поймут, что ты круг ослепительно яркого света,
кроме которого во Вселенной ничего никогда не было и нет.

– И нравится тебе быть непонятно кем?
...
– когда молодой был, не думал, что этим кончится. Все казалось, стою на пороге чего-то удивительного, нового, вот только еще немного... – он запнулся, подыскивая слово, и пошевелил пальцами в воздухе, словно пытаясь показать, чему именно он хотел когда-то посвятить еще немного времени, – ...еще чуть-чуть – и переступлю. А порог оказался...

Оказалось, что лучшее связано с очень простым, таким, о чем никому и не расскажешь. Это были моменты, когда жизнь неожиданно приобретала смысл и становилось ясно, что она на самом деле его никогда не теряла, а терял его сам Митя.

– Ты, Никита, прямо как участковый стал, – мягко сказал Максим. – Тот тоже жизнь объяснял. Ты, говорил, Максим, на производство идти не хочешь, вот всякую ерунду и придумываешь.

– Правильно объяснял. Ты от этого участкового отличаешься только тем, что, когда он надевает сапоги, он не знает, что это эстетическое высказывание.

Я знаю, что это сложно понять... но, кроме навоза, ничего просто нет.

– Художника-концептуалиста я в себе давно убил, – примирительно сказал Максим.
– А я-то думаю, чего это у тебя изо рта так воняет?

6. Бывает еще, проснешься ночью где-нибудь в полвторого и долго-долго глядишь в окно на свет так называемой Луны, хоть давно уже знаешь, что этот мир – галлюцинация наркомана Петрова, являющегося, в свою очередь, галлюцинацией какого-то пьяного старшины.

В истории ничего не бывает так, как в учебниках.

- А в Америке много говна?

Сэм улыбнулся, кивнул головой.