В героине слишком много характера, не в хорошем смысле этого слова. Симпатии она у меня не вызвала. Это история не того инвалида, о котором пишется большинство книг, героиня не родилась больной - она стала ей в следствии определенных событий. И это, наверное, и стало причиной того, что она так сильно себя ото всех отделяет. Просто есть такие инвалиды, которые как геи и феменистки, зачем-то причисляют себя к какой-то группе, которая есть только у них в голове, и начинают упорно доказывать всем, какие они великолепные, индивидуальные и неповторимые, что они все могут сами, а окружающие им только мешают. При том что в ряде случаев - всем им обязаны.
Честно говоря, героиня меня просто-напросто разозлила. Своей категоричностью, которую я вообще, как черту характера, терпеть не могу. Я, конечно, не имею морального права осуждать человека, который попал в такую ситуацию, и я думаю, что будь в ней я, я бы просто потерял интерес к жизни и не стал бы ни за что бороться.
А она борется. Только это все равно меня бесит.
Таких людей как Констанция я называю "светоч". На моем жизненном пути встречались такие люди и я всегда удивлялась: как? как тебе это удается? Хочется взять и препарировать человека, чтобы увидеть работу этого отважного механизма. Это тот случай когда человек обладает силой духа, бесстрашно идет по жизни, имеет ум и у него нет недостатка в самоиронии и молодости. Гордая девушка покорившая мое сердце отсутствием стремления к идеалу, но не отсутствием стремления, и принятием человеческой натуры. <Она себя уважала; она себя не любила.>
Главная героиня, Станс освещает своим деятельным присутствием жизни людей, которых она выбрала сама и которые откликнулись на ее зов. Она открывает друзьям свое видение жизни и стряхивает накопившуюся пыль с их мечт, сбивает маски с их лиц , показывает пресность их сегодняшней практики.
Что это? Главная героиня страдает приступами человеколюбия или быть может ей нечем заняться и она отложила свою жизнь на потом? Это вы узнаете если захотите прочитать эту замечательную книгу.
Паралич по-французски с африканскими приправами
Что-то среднее между Стефаном Цвейгом (в особенности же его "Нетерпением сердца" ) и Анной Гавальдой. Это я к тому, что если у кого-то читается подобный сентиментально-психологичный реализм, тому и сей роман будет небезинтересен.
Стиль - легкий, сюжет - динамичный. При всей сложности поднятой темы, скорее всего, книга не то, что разжалобить неспособна, но даже просто затронуть какие-либо глубинные пласты читательских нервов.
Легкое чтиво для любителей прозы овеянной психологизмом - не более.
Героиня, Констанция Орглез - женщина-паралитик, сперва осуждающая чужие потуги к благотворительности, сама ввязывается в нее "по самое не хочу".
Она Раскольников-наоборот, переворачивающая его набивший оскомину вопрос: "а тварь ли я дрожаще-паралитичная или право имею творить благие дела?" Не убить старушку, а помочь ей... с бухгалтерией или... через дорогу перевести?
Получится ли у нее совершить чудо... хоть для кого-нибудь? Для самой себя, к примеру?
О, мне эта книга, полная афористичных фраз и трагических поворотов сюжета, нового не поведала ничего. Герои забракованы мною как слишком уж французские. Но попытка была неплоха, Эрве Базен! Как паралитег со стажем и человек, не лишенный дурных порывов к благим начинаниям (слишком много совпадений), я должна была испытывать в процессе чтения непрекращающийся buttache, но, к собственному удивлению, почти купилась на эту бумажную поделку.
Хотелось набросать ярких мазков, пафосных фраз, намалевать эпическую картину, словно шагая по площади с флагом в руках …
Констанция Орглез, девочка моя, а зачем?
Ты, тихая, маленькая, слабая девушка, потрясаешь не мощью своего голоса, а тишиной взгляда.
Страх.
Приближаюсь к тебе, несмотря на язвы твоего тела. Беру твою руку. Не чувствую себя спасителем или благодетелем – это ты помогаешь мне, а не я тебе. Это ты даешь мне надежду, а я лишь растеряна перед твоей болью и силой.
Высокие слова не идут с языка, словно прикасаешься раскаленным железом к ране. Нет, не будет увещеваний и выкриков «не надо бояться жить».
Бойтесь. Это не имеет значения.
Это мой дефибриллятор. Мой разряд тока на остановившееся сердце.
Есть ли люди в этом мире, недостойные любви? И по каким критериям любят? Почему физический недостаток человека сразу же отталкивает и заставляет отвернуться? Что это? Малодушие? Или нежелание обременять себя обузой? Но почему же тогда душевная инвалидность, отсутствие сердца считаются нормой?
Главная героиня - Констанция - нуждается в помощи обычных людей. Еще больше она нуждается в любви. Но при этом ни в том, ни в другом она признаваться не хочет. Она любит бросать вызов людям, ей нравится проверять, как долго они могут прикрываться вежливостью в ответ на ее просьбы. Не все проходят этот экзамен. И уж тем более, очень немногие дарят ей свое участие и искренние чувства.
Книга ставит много вопросов. Автор не церемонится с читателем, и шаг за шагом проверяет, как человек, держащий роман в руках, реагирует на ту или иную ситуацию. Должна признаться, эту проверку я не прошла. Были ситуации, когда мне не нравилось поведение героини. И при этом я понимаю, что смотреть на жизнь под ее углом зрения я боюсь и просто не хочу.
Я всегда недолюбливала людей слишком уступчивых, тех, кто слишком быстро начинает вторить моим словам.
- Вы себя знаете, но не принимаете. А между тем вам было бы легче:
Увы! Меткие ответы - мой худший порок.
- Конечно, легче. Но я не люблю того, что легко. И я спрашиваю себя: почему от инвалидов и бедняков всегда требуют, чтобы они принимали свое положение, а не забывали о нем?
- Принять себя - значит заслужить право быть собой.
- Велика заслуга поддакивать всему, что нас принижает!
Я искала трудов и терний. Я добрая душа. А Матильда просто добра.
Э. Базен, "Встань и иди"
— Еще бы! — воскликнул Базаров. — Человек все в состоянии понять — и как трепещет эфир, и что на солнце происходит; а как другой человек может иначе сморкаться, чем он сам сморкается, этого он понять не в состоянии.
И. С. Тургенев, "Отцы и дети"
...снова и снова убеждаюсь: сложнее всего п р и н я т ь собственное отражение в зеркале.
Или принять, что твое отражение вовсе не похоже на то, каким ты его себе воображаешь.
Базарова я тихо ненавижу с детства (есть вечные вещи в жизни все-таки), теперь к нему присоединилась и Констанция... меня от них мутит, они отвратительны, их хочется встряхнуть за шиворот, надавать пощечин и проорать в ухо: эй, а ну завязывай!
...но как же они оба меня восхищают, как я завидую этим горемыкам-неудачникам, этим упрямцам, этим молодым идиотам, так глупо и трагично закончившим свои короткие жизни! О, как обольстителен этот образ - есть в нем что-то от падающей звезды, терна, шипа розы в сердце, золотой арены со львами и пропасти, над которой клекочут орлы...
Какая пошлость, как глупо, как дешево и как низко.
Мне хочется походить на них - и тошно от осознания этого желания.
И, вновь и вновь перечитывая вот эти фразы, я вновь и вновь понимаю - от себя не спрячешься. В глубине души - к сожалению, недостаточно глубоко! - я останусь Констанцией.
Доброй душой - когда нужно просто быть добрее.
Упрямым ослом - когда надо уступить.
Гордецом - когда следовало бы просто улыбнуться...
Да еще и смею хвалиться, и выставлять напоказ, и бравировать тем, чего стоит стыдиться.
Что за мерзкая шутка, когда другие принимают тебя всерьез еще до того, как приняла себя всерьез ты сама! Ты едва только успела выслать первых разведчиков, а противник уже яростно контратакует твои намерения. Ты еще только готовилась подложить мину, а им уже почудился взрыв. Было над чем посмеяться; было и от чего задрать нос. Меня охватили два противоречивых желания: смеяться над собой и считать себя интересной личностью. Впрочем, оба они мне свойственны, и вполне возможно, что одно из них маскирует другое.
Э. Базен. "Встань и иди"
А хотите - честно?
Никакого отношения к ее истории сирингомиелия не имеет. Паралич, недостаток железа, голод, общество потребления, город солнца, полдень, XXII век, 1984 и что бы там ни было - Констанциями и Базаровыми р о ж д а ю т с я. Точно так, как рождаются Бейтменами, Матильдами, Маргаритами и Бендерами.
Вопрос только один.
Можно ли перестать быть тем, кем родился, и при этом не умереть?
И снова (как и после прочтения книги "Пока я жива" ) ощущение спекуляции на изначально слезовыжимательной теме. Можно написать сильно, можно написать трогательно, можно написать... так, как здесь. Ни уму, ни сердцу. И ругать книги на такую тематику вроде бы неприлично. Однако при всей моей сентиментальности и "нечёрствости" я не могу сказать, что прониклась и полюбила ГГ. Да, девушка-инвалид. Да, противопоставляя себя обществу, хочет всё же что-то изменить вокруг себя. Но... мимо.
Какие-то странные двойственные впечатления у меня от этой книги.
С одной стороны, я в восхищении, какая невероятная сила, воля, жажда жизни, стойкость и нежелание сдаваться у этой парализованной умирающей девушки. Даже будучи абсолютно неподвижной, она умудряется заставлять жизнь вертеться вокруг себя. У нее ясный ум и потрясающее чувство самоиронии.
С другой, какое снисходительно-презрительное отношение у нее ко всем, абсолютно всем окружающим ее людям. Она не щадит никого, даже тетю, которая выбивается из сил, ухаживая за Констанцией и обеспечивая ее. Она мнит себя пауком, сидящим в центре огромной паутины и дергающим за ниточки, управляя другими. Управляя ли?.. И это общество взаимопомощи, что это? Попытки доказать в первую очередь себе, что жизнь не изменилась, что она, Констанция, все еще такая же, как прежде?
Из-за раздирающих меня противоречий поставила "нейтрально", потому что по мере прочтения бросало в крайности от восторженного отношения до неприязненного, но книга, безусловно, сильная.
Нет, нет. Такие книги не для меня. Глядя на название, я до последнего надеялась на чудесную концовку. Ах, как печально. Но сколько динамичности в этом искалеченном теле! Книга для тех, кто не ценит имеющееся.
Почему-то очень тяжело рассказать о том, что тронуло до глубины души.
Жаль, что эта книга не попалась мне пятнадцать лет назад - тогда, чувствую, ее помощь была бы просто неоценима. Как бы я воодушевилась и воспрянула духом! И она точно была бы моей настольной книгой!
Однажды в перерыве между двумя партиями я сказал ей: «У тебя неправильный подход к этому парню. Одних людей критика подстегивает, и они спешат проявить себя, чтобы показать ей кукиш, а других она убеждает в их бездарности. Этим — таким, как Люк, — надо отпускать комплименты авансом: они приноравливаются к тому, что о них говорят, к оказанному им доверию».
***
Каждый видит в другом то, что хочет увидеть. Каждый видит своими глазами и в своих цветах.
***
Находим с ее припевами, с ее любимыми присловьями: «Ну, это уже мелочи» (когда речь шла о трудностях), или: «Нечего и раздумывать...» (чтобы побороть нерешительность). С ее пристрастием к жаргонным словечкам (как и все молодое поколение, она, прячась за ними, оборонялась от своих чувств, преподносила их в легком тоне или зубоскалила по их поводу). С ее манерами искалеченной спортсменки или молодого полковника-инвалида. С ее наивностью, с ее обезоруживающими плутнями. С ее важностью, с ее выходками школьницы, у которой немного кружится голова от смеси Корнеля с Сент-Экзюпери. С той серьезностью, которую она вносила во все, даже в самые экстравагантные поступки.
***
Господи, какое смирение приходит к нам с любовью!..
***
Пересекая келью, он мне весело крикнул:
— Мой багаж скоро будет собран!
Потом он осмелился наклониться ко мне, осмелился погладить мои волосы и с удивительной резкостью зашептал:
— Констанция, Констанция, думайте же и вы о том, чтобы собрать свой!
С этими словами он ушел, и я спрашиваю себя, что он хотел сказать. Туда, куда направляюсь я, никто ничего с собой не берет. К тому же у меня никогда ничего не было. Я не терплю вещей, потому что кончается тем, что они завладевают людьми. Для меня приобретать значило придавать вещам ту форму, какую я хотела (и в этом смысле мой багаж тоже скоро будет собран!). Его слова скорее всего были продиктованы апостольским рвением: миссионер очень хотел бы, чтобы его первая дикарка in extremis обратилась в истинную веру. В конце концов возможно, что я ему и дарую такую иллюзию. Врачи говорят тем, кто ухаживает за умирающими: «Можете давать ему все, чего он только ни пожелает. Ему уже ничто не причинит вреда...» Умирающие могут платить той же монетой.
***
Но помните о самих себе: каждый сам себе допинг.
***
... жизнь не может думать о смерти, яблоня в саду всегда важнее кладбищенского тиса.
***
Молчать — еще не все: рот может ничего не говорить, но лицо — не всегда.
***
В последнее время, в самое последнее время — но что такое время? — я штудировала книги по живописи, по керамике, по структуре протестантской церкви... В конце концов, разве столь уж нелепо желание предстать более образованной перед смертью, которая с одинаковым безразличием уничтожает и скудоумных и тех, у кого ума палата? Разве это не одна из форм борьбы с бегом времени, более стремительным для меня, чем для других, но не щадящим никого? Пусть на одну секунду, но я узнала, поняла, постигла что-то еще; и это знание — самый большой упрек, который я бросаю своей преждевременной кончине.
***
Сосредоточив все свои жизненные силы в голове и даже глазах, я не соглашалась сдаваться. Подумать только — я еще могла быть полезна. Могли быть полезны праздные глаза. «Матильда, молоко сейчас убежит». Могла быть полезна память, которая стала теперь выполнять работу узелков на носовом платке. «Не забудь сделать заказ в писчебумажном магазине». Или же: «Сегодня вечером тебе сдавать работу мадам Бо, ты не забыла, тетечка?» Словом, я преуспевала в занятиях, достойных попугая.
***
На сегодня моя слабость — моя единственная сила. Ее следует скорее преувеличивать: жалость проникает глубже восхищения, особенно когда сменяет его и занимает его место в сердце. Моя гордыня приспосабливается к этому. Разумеется, с большим трудом! Но если у человека нет иного выбора, его гордость соглашается на любую уступку, даже самую унизительную.
***
Но ни напрасных знаний, ни напрасных усилий не бывает. Месяцы жизни гусеницы порождают день жизни бабочки.
***
В папаше Роко не было ничего сложного. Воинственный, но без сил. Лишенный всего, но и без потребностей. Не знающий радости, но веселый... Безутешный оттого, что не жил (ах, как я это понимала!), и ликующий оттого, что намного пережил самого себя (вот чего я уже не понимала).
***
Отвлекать людей от грустных мыслей, позволяя им думать, что сама пришла отвлечься от грустных мыслей, — это высшее искусство.
***
Надо только хорошо наладить вентиляцию между правым и левым ухом, слушать не слыша, но все время делать вид, что тебя убедили, — такое бывает у прихожан на воскресной проповеди (они думают: «Он говорит неплохо... Между прочим, а выключила ли я, уходя из дому, газовый счетчик?»).
***
При этом я протягиваю руку, чтобы погладить белобрысый затылок. Я протягиваю руку... Нет, я думала, что протягиваю! Я все время забываю, что моя рука мертва. Мои рефлексы пережили мои члены. Чтобы погладить ребенка, я должна позвать Матильду и попросить ее сделать это за меня, что все-таки не одно и то же. Есть действия, теряющие свой смысл, когда их выполняют за тебя другие: элементарная истина, и тем не менее ее следует высказать, потому что она объясняет многие из моих провалов. Лишаясь всех своих возможностей, лишаясь себя, вскоре лишаешься и других.
***
Правдой надо лечить, как лечат бешенство бешенством: все увеличивающимися дозами, создающими иммунитет.
***
Мне казалось, что я выбираю между двумя возможностями потерять человека: потерять его, не разлучаясь, если я дам ему удалиться от его цели, и потерять его в разлуке, если толкну к цели, удаляющей от меня.
***
Я улыбаюсь во весь рот и более или менее выпрямляюсь. Более или менее, потому что у меня болит спина, и, главное, я не очень довольна собой. Я еду медленно, вдоль самого тротуара. Я не напеваю. Очарование исчезло, настроение упало. Есть чем гордиться — чемпионка паралитиков по плаванию брассом на дистанцию в полметра! Еще один смехотворный опыт. После всех прежних многочисленных «опытов», которые, когда вспоминаешь о них потом, кажутся совершеннейшей ерундой. Вчера — а ну, тяни сильней! — это была попытка подняться по веревке с узлами. Тоже мне матрос! Позавчера одна моя знакомая решила просто так, для пробы, походить на руках. И эта моя знакомая основательно приложилась, угодив носом в таз с водой для посуды, оставленный Матильдой на полу. В самом деле, чего я хочу, что я пытаюсь доказать? Мне давным-давно известны пределы моих возможностей. Давным-давно я достаточно точно оценила оставшиеся в моем распоряжении средства. Разумеется, каждый человек волен давать себе определенные задания, проверяя собственные силы: это единственное, в чем преуспевают самоучки. Но от таких экспериментов, от одного только желания до чуда еще слишком далеко.
***
Вещи хранят верность не дольше, чем люди.
***
После того как наша семья разорилась, я приобрела порок, иногда свойственный беднякам: оставаясь притязательными даже в бедности, они жадно набрасываются на общественные памятники. Мне нравится обладать красотой, которая мне не принадлежит и не обременяет меня никакими обязанностями собственника.
***
Она почитает именно то, что в ней самой растрачено попусту.
***
Именно выспренний стиль вызывает вполне низменную реакцию — зевоту...
***
Бороться можно с сильным характером. А такую рохлю приходится растапливать, как масло.
***
Несомненно, она, подобно многим другим, отдавалась мечте, как любви, тайком и желая, чтобы ничего не произошло.
***
...нет лучшего средства принуждения, чем вежливость.
***
Так вот: единственный способ помочь мне — это указать, как я могу еще оставаться сама собой.
***
Ничто не удивляет меня так, как шапочные знакомые, которые могут не видеться с вами месяцы, а то и годы, но при встрече посвящают вас во все свои секреты.
***
Когда мы, ковыляя, шли по направлению к набережной Марны, два школьника, бежавшие вприпрыжку по аллеям, остановились прямо за нашей спиной, и младший, толкнув приятеля в бок, крикнул:
— Эй! Гляди-ка, мать колченогая, а сын кривоногий. Ну и потеха!
Дрожь пробежала по моему телу, я устремилась к ближайшей скамейке и перевела дух лишь тогда, когда замаскировалась в сидячей позе, в которой мы оба, и Клод и я, казались такими же, как другие люди. Теперь мне все стало понятно: «Так вот в чем дело! Вот почему я колебалась. Я боялась, что этот малыш будет еще больше привлекать ко мне внимание». И тут же я возмутилась: «Я его стыжусь. Значит, я стыжусь себя». Пять минут спустя я уже смеялась: «Неужто, Констанция, ты стала страдать излишней чувствительностью? Чтобы излечиться от этого недуга, лучше всего переболеть им.
***
Я корила себя за худшее из согласий — за запоздалое, постыдное «да»
***
Высокий человек с громким голосом всегда производит более убедительное впечатление, чем пискливый коротышка. Инвалид же, пока ты с ним не знаком, кажется существом неполноценным, и все, что он говорит, тоже кажется неполноценным, как будто у калеки могут быть лишь мысли с дефектом, как будто его мозг так же немощен, как и тело. Подобная реакция незнакомых людей слишком часто приводила меня в бешенство. Но можно вызвать и противоположную реакцию — сюсюканье. Добрые олухи, у которых вы первоначально заручились уважением — «Молодец девушка!», — готовы восхищенно глядеть на вас, стоит им обнаружить, что вы безногий калека и не скрываете своих мелких изъянов. По правде говоря, мне плевать на восхищение (такого рода) — это чувство столь же низменного происхождения, что и ревность, но оно все-таки не так тягостно.
***
Не люблю комплиментов: большей частью они созревают на скверной почве — пристыженного недоверия, изумленного бессилия или удовлетворенной властности.
***
Вот вам и ваши добрые чувства! Они и чуть-чуть горьки... и чуть-чуть навязчивы... и вдохновлены не столько любовью к ближнему, сколько любовью к самому себе.
***
Но, по мнению Матильды, мой гражданский долг состоит в том, чтобы его вовсе не иметь: ведь я инвалид, страдающий тяжелым физическим недугом. Ах, как бы все это выразить, не впадая в назидательный, ханжеский или наивный тон — три ненавистных мне стиля? Бывало, сетуя на то, что она называла «политикой каштана», директриса курсов Севиньи жалобно вздыхала: «Нынешняя молодежь! Она стыдится своих добрых чувств, выпускает колючки, иронизирует, делает вид, что насмехается над людьми и над собой. Я теперь просто не знаю, как к ней подступиться». Но уж мадемуазель Кальен наверняка знала, что не следует трогать скорлупу каштана до того, как она лопнет сама.
***
— Значит, вы и в самом деле отказываетесь от моего кота? Но ведь кот — идеальный компаньон для хронического больного: верный, малоподвижный, привязчивый. Раньше этот кот жил у восьмидесятилетней старушки, больной раком, которую мы вынуждены были отправить в приют для неизлечимых.
Кот восьмидесятилетней старухи и малоподвижный! Кот по мерке для паралитика. Одним выстрелом убить трех зайцев: спасено котов — один, успокоено неизлечимых больных — одна, щедро одарено Констанций — одна! Моя покровительница продолжала настаивать:
— Очень красивый кот, знаете, очень нежный, очень чистоплотный и очень хорошего здоровья...
Шутка достаточно затянулась. Наконец я открыла рот:
— Нет, благодарю вас. Будь ваш кот гадкий или паршивый, он еще мог бы меня заинтересовать. Но на кота — совершенство легко найдется желающий. Он во мне не нуждается.
Мадемуазель Кальен казалась сбитой с толку. «Он во мне не нуждается...» Эта девчонка путает роли, испытывает натренированное терпение.
— Тогда, может быть, я принесу вам книги? У нас есть хорошие романы и несколько отличных пособий для самообразования, которые были бы вам небесполезны. Вы много читаете?
— Не очень. Четыре-пять книг в год. Это почти все, что стоит читать. Современная литература занимается проблемами, которые кажутся мне или скучными, или надуманными. Что касается трудов, предназначенных специально для инвалидов, то я никогда не беру их в руки... Пускай любитель дынь читает «Маленький садовод», а холодный сапожник — «Сапожное ремесло во Франции»... Но паралич не профессия. И еще меньше любительское занятие, ручаюсь вам. Напоминания о моем состоянии мне не нужны: я слишком хорошо помню о нем и без того.
Мадемуазель Кальен вздрагивает. Серые перчатки нервничают. Раздуваются крылья учуявшего бунт носа. Но ведь твердость — не правда ли? — тоже может стать одной из форм сочувствия.
— Вы себя знаете, но не принимаете. А между тем вам было бы легче...
Увы! Меткие ответы — мой худший порок.
— Конечно, легче. Но я не люблю того, что легко. И я спрашиваю себя: почему от инвалидов и бедняков всегда требуют, чтобы они принимали свое положение, а не забывали о нем?
— Принять себя — значит заслужить право быть собой.
— Велика заслуга поддакивать всему, что нас принижает!
***
...жалость, тягостная даже тогда, когда ее проявляют близкие люди, становится совершенно невыносимой, когда ее не оправдывают дружба или родство.
***
Передо мной сидела мадемуазель Кальен, особа неопределенного возраста, в черном костюме, перчатках, шляпке мышиного цвета, с портфелем из чешуйчатой фибры под мышкой. Сидела в позе, свойственной людям, для которых благотворительные визиты — профессия: довольствуясь самым краешком стула, только касаясь его, уже готовая бежать к другому стулу, по другому адресу. Я говорю об этом со знанием дела! Тот, кому выпало быть инвалидом, имеет возможность повидать благотворителей всех сортов. Подобно тому как существует тип мясника или молочницы, существует и общепринятый тип милосердной дамы.
***
...речь идет о милости. О самой унизительной милости: ее оказывает человек, сочувствующий вашему сочувствию, позволяющий оказать услугу, в которой он не нуждается.
24 понравилось
