«Скромность вредна, если она ложная.»

«Всегда остается какая-то смутная надежда, что, если не назвать по имени надвигающееся несчастье, это несчастье, может быть, не произойдет.»

«Несравненно легче знать очень много по истории искусства и высказывать глубокие мысли в области метафизики и социологии, чем знать (интуитивно и по личному опыту) очень много о своих ближних и поддерживать удовлетворительные отношения с друзьями и возлюбленными, с женой и детьми.»

«Но можно одновременно и жалеть, и быть довольным.»

«Когда стараешься прыгнуть выше головы, неизбежно убиваешь в себе что-то и делаешься не выше, а ниже себя.»

«А для того, чтобы вести себя подобно дьяволу, нужно сначала знать, что такое добро.»

Я расцветаю в огне. (Может быть, это многозначительный намек на то, что ожидает меня в загробной жизни?)

Независимая личная жизнь - это роскошь. Приятно, не спорю. Но за роскошь надо платить.

Деньги, как гангрена, порождают своего рода бесчувственность. Неизбежно.

Можно простить человеку все, кроме отсутствия. Прощай же, непростительно
отсутствующий Уолтер.

Толстой был превосходный романист, но, несмотря на это, его рассуждения о нравственности просто омерзительны, а его эстетика, социология и религия достойны только презрения.

Природа чудовищно несправедлива. Талант не заменишь ничем. Трудолюбие и все добродетели здесь бесполезны.

Все несчастья Касберта в том, что он никак не может уловить разницу между искусством и порнографией.

Убивать время с помощью книги немногим лучше, чем убивать фазанов и время с помощью ружья.

Очень возможно, что никто не лицемерит сознательно, кроме особых случаев. Невозможно все время носить маску. А все-таки хотелось бы узнать, как это можно так сильно верить во что-нибудь, чтобы ради этого убивать людей или самому пойти на смерть. Стоило бы испытать...

Т'анг! — позвала миссис Бидлэйк. <...> — Т'анг, сюда! — Даже в этот критический момент миссис Бидлэйк не забывала об апострофе. Не то чтобы она специально об этом помнила, она произносила его инстинктивно: природа и воспитание сделала ее такой, что она не умела произнести это слово без апострофа даже тогда, когда с ее любимца была готова полететь шерсть.

Мягкая девическая робость скрывалась под жесткой оболочкой; внешняя часть ее "я" щипалась и была деловита.