Нарцисс и Гольдмунд

Искусство же, это внешне столь одухотворенное божество, нуждалось в столь ничтожных вещах! Оно нуждалось в крыше над головой, оно нуждалось в инструментах, в дереве, в глине, в красках и золоте, оно требовало труда и терпения.

Любовь и чувственность казались ему единственным средством сделать жизнь теплее, наполнить ее истинным смыслом.

Для него искусство и художество не имели никакой цены, если они не обжигали, как солнце, и не бушевали, как буря, если они несли с собой только благополучие, только уют, только маленькое счастье.

Неужели нескольких лет странствий хватило, чтобы сделать его ленивым и ненадежным?

Иметь цель было дано другим, не ему.

Ты создавал мне трудности, но я не боюсь трудностей. Я на них учился, я их частично преодолел.

— Но сегодня я уже не знаю, чего хочу. Раньше это было просто, просто, как буквы в книжке для чтения. Теперь же все стало таким многозначным и многоликим. Я не знаю, что из меня получится, сейчас я не могу думать о таких вещах.
— Тебе и не надо знать, — сказал Нарцисс. — Время покажет, куда ведет твой путь.

Буквами и словами не выскажешь ничего. Иногда я рисую какую-нибудь греческую букву, тэту или омегу, и стоит мне чуть-чуть повернуть перо, как буква уже виляет хвостом, превращаясь в рыбу, вызывает в памяти все ручьи и реки мира, их прохладу и влагу, океан Гомера и воды, по которым шел апостол Петр, или же буква становится птицей, выставляет хвост, топорщит перья, вся надувается и, смеясь, улетает.

Многие его слова вонзались в него, как иглы;

Бодрствующим я называю того, кто рассудком и сознанием познает себя самого, свои самые задушевные и самые безрассудные побуждения, инстинкты и слабости и умеет с ними считаться.