Гиппопотам

Джейн, чуть приподняв брови, стояла посреди гостиной и ожидала, когда я забулькаю от восторга. Я набрал побольше воздуха в грудь.
-Это одна из самых омерзительных гостиных, в какие мне доводилось попадать за всю свою жизнь. Точно такого уродства я и ожидал, она в точности так же уродлива, как десять тысяч других гостиных, до которых добьет отсюда струя мочи. Это оскорбляющий зрение коктейль из дорогих клише, за пределами Беверли-Хиллс такого почти и не сыщешь. Да я скорее собачью какашку съем, чем опущу мою задницу на эту софу с ее нелепо разномастными, кричащими подушками. Прими мои поздравления – тебе удалось образцовым способом пустить на ветер твое недешевое образование, кучу денег и всю твою горестную жизнь. Всего хорошего.
Вот что я сказал бы, будь у меня в животе на два пальца виски больше. А так удалось лишь проблеять.
-Боже мой, Джейн…
-Вам нравится?
-«Нравится» - не то слово… это, это…
-Многие говорили мне, что у меня хороший глаз, - призналась она. – На прошлой неделе здесь были фотографы из «Домов и интерьеров».
-Вот уж в чем не сомневаюсь, - сказал я.
-Видели бы вы эту квартиру, когда я в нее въехала.
-Какое чувство пространства и света, - со вздохом вымолвил я. На редкость безопасная фраза.
-Мужчины такие вещи обычно не воспринимают, - одобрительно сообщила она, подвигаясь к столику, на котором стояли бутылки.
«Отскребись от меня, сумасшедшая, жалкая сучка, - сказал я – мысленно, - между тем как мои трусливо разведенные в стороны руки говорили совсем другое: «Такое искусное, исполненное вкуса сочетание этнического и своего, родного, способно свалить с ног даже мужчину».