Джан

...были счастливы от внимания своих друзей, от окружавшей их природы и от предчувствия своего будущего, равного по долготе и надеждам бессмертию.

- Умирать не надо, - произнес Черкезов. - Один раз умрешь - может быть, нужно бывает и полезно. Но ведь за один раз человек своего счастья не понимает, а второй раз умереть не успеешь. Поэтому тут нету удовольствия...

Чагатаев знал по своей детской памяти и по московскому образованию, что всякая эксплуатация человека начинается с искажения, с приспособления его души к смерти, в целях господства, иначе раб не будет рабом. И насильное уродство души продолжается, усиливается все более, пока разум в рабе не превращается в пустое безумие.

Ты долго приучал нас помирать, теперь мы привыкли и пришли сразу все- давай нам смерть скорее, пока мы не отучились от нее, пока народ веселится!

Он улыбался; все было странно для него в существующем мире, сделанном как будто для краткой насмешливой игры. Но эта нервная игра затянулась надолго, на вечность, и смеяться уже никто не хочет, не может.

— Нет! — печально говорила Вера, закрываясь концом рукава, чтобы высушить слёзы и скрыть своё некрасивое лицо, о котором она помнила даже во сне. — Нет. Я ничего не могу.

Его оскорбляла чужая недоступность, и он терял память и соображение. Ещё в детстве он так же топал босыми ногами в землю, обливался слезами от безутешного неистовства и грозился прохожим, когда видел еду за толстым стеклом и не мог её немедленно съесть.

– А я все равно вернусь ведь домой когда-нибудь, тогда их и увижу, – ответила Айдым и не стала глядеть на маленьких людей, оставшихся вдалеке.

Наше горе было похоже на горе ящерицы или черепахи.

<...> наверно, где-нибудь в дальних песках потух самовар.

<...> рабочий-узбек тогда же первый поклонился мальчику, подарил ему согнутый гвоздь из своего кармана и ушел неизвестно куда по Сары-Камышу; <...>

<...> ему жалко стало своего тела и своих костей – их собрала ему некогда мать из бедности своей плоти <...>

Чагатаев лег на землю, чтобы задуматься о дальнейшей своей работе; не для того его послали сюда, чтобы он умер здесь сам и оставил своему народу его смертную участь…

<...> отдал его советской власти, как не нужного никому. Советская власть всегда собирает всех ненужных и забытых, подобно многодетной вдовице, которой ничего не сделает один лишний рот.

<...> моя мать, горный цветок. Людей называют, когда они маленькие и похожи на все хорошее…

Горе и печаль к нам тоже еще придут, но пусть наше горе будет не такое жалкое, какое было у нас, а другое.

сердце и в мире бьется, как в клетке, невыпущенное, еще не испробованное счастье, и каждый человек чувствует его силу, но чувствует лишь как боль, потому что действие счастья сжато и изуродовано в тесноте, как сердце в скелете.

Здесь еда служит сразу для питания души и для того, чтоб опустевшие смирные глаза снова заблестели и увидели рассеянный свет солнца на земле.

У людей не осталось силы в сердце, чтобы держать энергию или выражение мысли в глазах. Лишь предчувствие еды привело их сюда, но и это чувство не было яростным или жестоким, как у обычного человека, а было невинным, способным остаться без удовлетворения, потому что чувство уже не поддерживалось разумом.