Миссис Дэллоуэй

Просто трусость, когда мужчина говорит, что покончить с собой <...> ему без неё хорошо. Ей без него никогда не может быть хорошо! Никогда! Эгоист. Все мужчины такие.  

Спасен! Избавлен! — так бывает, когда привычка вдруг рушится и дух разгулявшимся пламенем ширится, клонится и вот-вот сорвется с опор. Давно уж не чувствовал я себя таким молодым, думал Питер Уолш, спасенный от того (на часок на какой-то, конечно), от чего никуда не денешься, от самого себя, — как ребенок, который улепетнул из дому и видит на бегу, как старая няня куда-то наугад тычет рукой из окошка.

Вот, она чувствовала, кладя ложку, вот он - островок тишины, какой не бывает на свете; и теперь можно было обожать (она уже всех оделила), можно было послушать, как ястреб, вдруг низринуться с высоты, кануть вниз, легко спланировать на хохот, поймать, схватить то, что в дальнем конце стола муж говорил про квадратный корень от числа тысяча двести пятьдесят три, которое ему выпало на железнодорожном билете.

Когда ты молод, ты стремишься узнать людей. Когда ты достиг зрелости, ты уже умеешь видеть и понимать, но не теряешь способности чувствовать. С каждым годом ты чувствуешь все глубже и сильней. Чувства растут, к сожалению, быть может.

Просто такое находит, когда человек один; и дома, которые неизвестно даже какой архитектор построил, толпы из Сити – гораздо сильнее того священника в Кенсингтоне, сильнее всех книжек, которые носит мисс Килман, будоражат душу и вдруг поднимают к поверхности то, что там сонно лежало на илистом дне, будто вдруг потянулся спросонья ребенок в постельке; да, именно такое – вздох, потягивание, толчок, открытие – остается в душе навсегда. Но вот все сразу опять оседает на дно.

Он никогда ничего не дарил Клариссе, только браслет подарил несколько лет назад, но браслет не имел успеха. Она ни разу его не надела. Ричард вспомнил с тоской, что она ни разу его не надела.

Но и бедного славного Хью она не дала бы в обиду. Она не могла забыть, он был удивительно мил и оказал ей как-то большую любезность, – она, правда, забыла какую

Вообще его в ту пору непрошено осеняло. А уж это открытие – что она выйдет за Дэллоуэя – обрушилось совершенно врасплох, ослепило, как молния. Было что-то такое в ее тоне, когда она обращалась к нему – как бы назвать? – простота, что-то материнское, какая-то мягкость

Как приятно, если радуются, когда ты входишь 

She felt very young; at the same time unspeakably aged. She sliced like a knife through everything; at the same time was outside, looking on.

They had just come up—unfortunately—to see doctors. Other people came to see pictures; go to the opera; take their daughters out; the Whitbreads came ‘to see doctors’.

Кто знает, кто мы? Что чувствуем? Кто знает, даже в минуту близости: так это знанье и есть? И не портим ли мы, - так спрашивала, наверное, миссис Рэмзи, не портим ли все, вслух его называя? Не лучше ли так-то вот помолчать?

Он подумал, что женщины - все такие; у них безнадежный туман в голове; он всегда был не в состоянии это постичь; тем не менее факт остается фактом. И с нею так было - с женой. Женщины не умеют думать четко и ясно. Но напрасно он на нее сердился; в сущности, разве ему не нравится в женщинах именно эта туманность? Она, собственно, часть их немыслимого обаянья.

у всех есть, наверное, это чувство - что наша видимость, признаки, по которым нас различают, - пустяки. А под этим - тьма; расползающаяся; бездонная: лишь время от времени мы всплываем на поверхность, и тут-то нас видят.

Русские фамилии невообразимы, сказала миссис Рэмзи.

Что такое человеческая жизнь? То да се. Просто времени нет задумываться.

ее не просто оскорбили в лучших чувствах, ей указали на известную мелкость в ней самой и в человеческих отношениях - что они с червоточиной, недостойны, эгоистичны - даже самые лучшие из отношений

Когда любишь - делаешься такой одинокой. Лукреция

Глянула на скатерть, и её осенило, что нужно передвинуть дерево поближе к центру, а вовсе не замуж выходить, и она же тогда просто возликовала.