Цитаты из книги Филиал

Короче, я пропускал одну лекцию за другой. Лучше всего, таким образом, мне запомнились университетские коридоры. Я помню тесноту около доски с расписаниями. Запах тающего снега в раздевалке. Факультетскую стенгазету напротив двери. Следы бесчисленных кнопок на ее загибающихся уголках. Отполированные до блеска скамьи возле фотолаборатории. Примерно к двенадцати здесь собираются окрестные лентяи. Мы говорим о литературе и разглядываем пробегающих мимо девиц. У нас есть свобода и молодость. А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью.

Еще в дверях меня предупредили: – Главное – не обижайте Ковригина. – Почему же я должен его обижать? – Вы можете разгорячиться и обидеть Ковригина. Не делайте этого. – Почему же я должен разгорячиться? – Потому что Ковригин сам вас обидит. А вы, не дай Господь, разгорячитесь и обидите его. Так вот, не делайте этого. – Почему же Ковригин должен меня обидеть? – Потому что Ковригин всех обижает. Вы не исключение. В общем, не реагируйте, Ковригин страшно ранимый и болезненно чуткий, – Может, я тоже страшно ранимый? – Ковригин – особенно. Не обижайте его. Даже если Ковригин покроет вас матом. Это у него от застенчивости…

Всех людей можно разделить на две категории. На две группы. Первая группа – это те, которые спрашивают. Вторая группа – те, что отвечают. Одни задают вопросы. А другие молчат и лишь раздраженно хмурятся в ответ. Я слышал, что пятилетние дети задают окружающим невероятное количество вопросов. До четырехсот вопросов за день. Чем старше мы делаемся, тем реже задаем вопросы. А пожилые люди их совсем не задают. Разве что профессора и академики – студентам на экзаменах. Причем ответы академикам заранее известны. Человека, который задает вопросы, я могу узнать на расстоянии километра. Его личность ассоциируется у меня с понятием – неудачник.

За обедом вспыхнула ссора. Редактор ежемесячного журнала "Комплимент" Большаков оскорбил сиониста Гурфинкеля. Спор, естественно, зашел о новой России. Точнее говоря, об ускорении и перестройке. Большаков говорил: — Россия на перепутье. Гурфинкель перебил его: — Одно из двух — если там перестройка, значит, нет ускорения. А если там ускорение, значит, нет перестройки. Тогда Большаков закричал: — Не трожь Россию, инородец! Все зашумели. В наступившей после этого тишине Гурфинкель спросил: — Знаете ли вы, мистер Большаков, как погиб Терпандер? — Какой еще Терпандер? — Греческий певец Терпандер, который жил в шестом столетии до нашей эры. — Ну и как же он погиб? — вдруг заинтересовался Большаков. Гурфинкель помедлил и начал: — Вот слушайте. У Терпандера была четырехструнная лира. И он, видите ли, решил ее усовершенствовать. Добавить к ней еще одну струну. И повысить, таким образом, диапазон своей лиры на целую квинту. Вы знаете, что такое квинта? — Дальше! — с раздражением крикнул Большаков. — И вот он натянул эту пятую струну. И отправился выступать перед начальством. И заиграл на этой лире с повышенным, заметьте, диапазоном. И затянул какую-то дионисийскую песню. А рядом оказался некультурный воин Медонт. И подобрал этот воин с земли недозрелую фигу. И кинул ее в певца Терпандера. И угодил ему прямо в рот. И через минуту греческий певец Терпандер скончался от удушья. Подчеркиваю — в невероятных муках. — Зачем вы мне это рассказываете? - изумленно спросил Большаков. Гурфинкель вновь дождался полной тишины и объяснил: — Хотите знать, в чем тут мораль? Мораль проста. А именно: не повышайте тона, мистер Большаков. Вы слышите? Не повышайте тона! Главное — не повышайте тона, я вас умоляю. Не повторите ошибку Терпандера.