Начать сначала

путем сотрудничества, основанного на благоразумии и духе товарищества, можно решить любые проблемы

У каждого человека должна быть семья. Своя семья. Если люди принадлежат друг другу, они должны жить вместе.

— Вы писатель?

— Да, но, кроме того, профессор истории.

— Вы пишете исторические труды?

— Писал. А сейчас работаю над исследованием мавританского завоевания и периода владычества мавров здесь, на островах, и на юге Испании.

Эти слова произвели на меня впечатление. Насколько мне помнилось, раньше среди маминых любовников не было ни одного, хоть отдаленно напоминавшего интеллектуала.

Но гостеприимство, которое он мне оказал, его радушие, обаяние, которое он мог включать и выключать по усмотрению, как кран в ванной, загородили от моих глаз другое — его мстительность и ужасную пугающую ревнивость.

— Пусти меня, Элиот, — сказала я.

Я грустила по погибшим полям и погибшим возможностям. Пока я стояла, рисуя в воображении проект в целом, за моей спиной на вершину холма въехал автомобиль, прижав меня к щиту с объявлением.

...а я глядела на его длинные, с овальными ногтями пальцы; приятно было воображать, как эти пальцы трудятся над деревом, над старинными прекрасными изделиями, как щупают их, ворочают, измеряют, покрывают морилкой, приводят в божеский вид. Я подняла бокал с вином. На свету оно было рубиново-красного цвета и сверкало. Я сказала:

— И это все, чем вы занимаетесь тут, в Порткеррисе? Реставрируете мебель для Гренвила Бейлиса?

Если я не могу подарить тебе ребёнка, значит, я не могу дать тебе ничего.

Трудное можно сделать сразу, достижение невозможного требует немного больше времени.

- Дикая глупость портить свою жизнь, даже не успев ее начать!

Деревья в парке стояли голые, и сквозь их кроны, как кружево, просвечивало низкое небо; прибитый газон выглядел унылым и мертвым, и невозможно было поверить, что когда-нибудь он вновь расцветится коврами лиловых и желтых крокусов.

Словом, день как день. Будильник прозвенел в темноте, начавшей бледнеть в широких квадратах незашторенных окон, в которых уже обозначилась верхушка платана, высвеченная оранжевыми отблесками далеких уличных огней.

Нет более печального зрелища, чем престарелый холостяк.

— Ладно, тогда иди.

Он выпустил меня из рук так неожиданно, что я чуть не упала, потеряв равновесие. Он яростно крутанул дверную ручку и распахнул дверь, и тут же в нее ворвался ветер, как дикий зверь, весь вечер выжидавший, когда можно будет совершить нападение.

Ветер тоже был серым, как и небо, он гнал по улицам всякий мусор — сухие листья, сучья, нес клочки бумаги, срывал даже черепицу с крыш.

– Элиот, пожалуйста, не надо больше ничего говорить.
Он опустил взгляд в стакан, залпом допил виски.
– Ладно, – наконец выговорил он. – Временно молчу.

Она бросила взгляд на меня.
– Поразительно, – произнесла она.
Я не сводила глаз с чашки чая.
– Что же такого поразительного? – бесстрастно спросила я.
– Андреа и… Джосс. Нет, он всегда был с ней очень любезен, но… пригласить ее на свидание…
– Вас это не должно так удивлять. Она вполне привлекательна, когда вымоется и даст себе труд улыбнуться.

Это не настоящее прощание, это au revoir – до свидания. Мостик между двумя «здравствуй».

Люблю, когда моей работой восхищаются без критики

Поднялся ветер, теплый и порывистый, дувший с юго-запада. На горизонте сгущались тучи, но небо оставалось голубым; тут и там по нему проплывали кучевые облака. Море, еще недавно ровное, словно синяя шелковая шаль, теперь дыбилось, пестрело белыми гребнями бурунов. Двери хлопали, окна дребезжали;