Уйти по воде

откуда же, почему же берутся все эти ходульные персонажи, эти одинаковые застывшие маски древнегреческого театра? Эта фарисейская закваска, дрожжи лжи, на которых вера раздувается вдруг в идеологию, пузырясь так и не заданными вопросами, страхом оказаться еретиком, ужасом от "прелести" и "искушений", живая вера, рождающая теперь мертвых детей, - "правильных православных христиан". Нежизнеспособных, не выживающих, как не выжила "правильная православная девочка Катя". Мертворожденный конструкт, голем, чудовище Франкенштейна - плод неофитства девяностых, православного гетто, невежества, ревности не по разуму, молитв, постов и книг не по возрасту, духовных подвигов не по силам.

Всё это – замужество, дети, быт, семья, работа, - стало казаться ей болотом, тоской в любом варианте – хоть светском, хоть православном.
В первом была пошлость, во втором – тоже пошлость плюс куча ограничений.
Пошлость, пошлость, пошлость…
Независимо от цвета – яркого мирского или скромного православного.
Она лежала на диване и до боли стучала кулаком по подлокотнику.
И иногда даже выкрикивала: «Не хочу!»
Ну можно и не «как все» - таких тоже много.
Что можно придумать особенного?
Стать лесбиянкой, зоофилкой, педофилкой, некрофилкой?
Участвовать в групповых оргиях?
Сняться в реалити-шоу?
Начать колоться или пить всерьез?
Лазить по горам, прыгать с парашутом, заняться дайвингом, серфингом и космическим туризмом?
Какой же всё это пошлый, какой тоскливый, какой беспросветный бред!

Она выросла из этой истории, как из детской одежды, та девочка, которая оставляла на парте «Лествицу» и благоговейно вздыхала после помазания, поглядывая на сурового юного алтарника, больше не вернется. Ангел-хранитель был нужен ей, а не нынешней Кате – нынешняя слишком ясно видела, что с ангелом не могло быть ничего земного: ни страстей, ни простой человеческой любви, да и ангел-то на самым деле был типичным «болезненным юношей», странноватым, нервным, сложным – герой какого-то чужого романа, но просто привычный, знакомый, вот она и принимала его за своего.
Дело было и не в детской истории вовсе, просто она боялась жить, боялась выходить на свет, открыть наконец глаза, начать что-то менять. Как будто леший водил ее кругами по заколдованному лесу, а она не могла и не хотела вынырнуть из этого дурного сна: «Порчена, ты девка», как сказала та странная бабушка в метро.

Ночью, когда все ложились спать, наступало Катино время. Она целый день жила в предвкушении – когда же. Когда на квартиру опустится тишина, и она, включив компьютер, пройдет на цыпочках на кухню, нальет себе чаю в большую кружку, чтобы хватило надолго, вернется, сядет, освещенная неверным синеватым светом экрана, и несколькими движениями пальцев совершит простое чудо. Запоет скрипучую песню старенький модем, посылая загадочные, закодированные звуки куда-то в неизвестность, но придет молчаливый ответ, и в наступившей заговорщицкой тишине волшебная надпись «соединение подключено» как будто улыбнется ей, подмигнет – вперед.

Ей казалось, пусть как угодно будет прекрасно на небе, сто раз она слышала сравнение: жизнь на земле – как жизнь в утробе матери, а после смерти и начнется настоящее,– но теперь, теперь она была убеждена: и на небе, и в Царствии Небесном нельзя будет не скучать по земле. Разве не жаль станет вот этого всего – города, полного зелени и тополиного пуха, полного людей, пусть грешных и тленных, но таких понятных и живых, ощущения руки в твоей руке, теплого ветра в лицо, пахнущего бесконечным ласковым летом?
Невозможно будет не скучать по этому миру, просто невозможно забыть его – пусть тленный, пусть грешный, ветхий и слабый, но этот мир все равно прекрасен. Она не верила больше, не могла принять, что в жизни этой – мы только странники, что мы граждане неба, что все мы идем туда, вверх – нет, она выбрала землю, она стала земной, она вдруг полюбила – раз и навсегда – эту обычную грешную жизнь.