У подножия вулкана

Приемник ожил, злорадствуя. (...)
Хью слушал, как бьется пульс мира, как надрывается его зарешеченная глотка, как в голосе его внятно звучит притворный ужас перед той судьбой, которую он сам себе уготовил, и ждал теперь лишь гарантии, что судьба эта будет совершаться возможно медленней.

«Да не будет этого с вами, все проходящие…»

Какое лекарство исцелит его душу? Много ли знают даже столпы науки о свирепом всемогуществе недосягаемого для них зла? Ему, консулу, не нужна особая зоркость, чтобы увидеть на этой вот или на любой другой стене роковые для всего мира письмена: «Мене, текел, перес».

Он чувствовал, что загнан в тупик. Рассеялось жалкое, обманчивое ощущение порядка. Над домом, где витали призраки запустения, не желая более таиться, дух попранной ответственности простер свои зловещие крыла.

— Стало быть, тут жили Максимилиан и Шарлотта? А что, правильно сделал Хуарес, когда расстрелял Максимилиана? -(Ивонна). — Это глубоко трагическая история. -(Хью).

— Все-таки дело не в том, что он пьет, главное, какова причина? -(Ивонна).

- Ты, возможно, еще не знаешь, но мы находимся в состоянии войны с Мексикой, конечно лишь в моральном смысле… -(Хью).

Истаксиуатль и Попокатепетль, эта идеальная супружеская чета, светлые и прекрасные, сияли вдали под утренним небом, теперь уже почти безоблачным. Лишь над самой головой, в вышине, редкие белые облачка, гонимые ветром, настигали бледнеющий серп месяца.

— Человеческая воля несокрушима. Самому богу не под силу ее сокрушить. -(Консул).

Консул захлопнул за собой дверь, и штукатурка коротким дождем осыпалась ему на голову. Фигурка Дон-Кихота сорвалась со стены. Он поднял печального, набитого соломой рыцаря… А потом перед ним очутилась бутылка с виски: захлебываясь, он пил прямо из горлышка.

Скорбные, трагические образы смутно проплывали в памяти. Где-то далеко бабочка летела над морем: вот исчезла из глаз. В басне Лафонтена петушок полюбил уточку, они вместе убежали на озеро, но там уточка поплыла, а петушок утонул. В ноябре 1895 года, в тюремной одежде, с двух до половины третьего дня, в наручниках, Оскар Уайльд стоял на станционной платформе в Клэпхеме, и все узнавали его в лицо…

В мире нет зрелища ужасней пустой бутылки! За исключением разве пустого стакана.

Ах, женщине не понять всей опасности, сложности и глубочайшего смысла жизни пьющего человека!

– Но какой смысл, пытаться убежать от самого себя? -(Консул).

Рассудок мой, повторяю, хотя и отравлен насквозь, должен, подобно Дон Кихоту, избегая окольных путей, всегда идти только напрямик. -(Консул).

А вся эта красота у него перед глазами мертва, как его брак, он знал это, убита так же злодейски. Солнце теперь сверкало ослепительно, заливало сиянием все вокруг, весь божий мир, (...), но все это не просветляло душу. Солнечный свет бессилен облегчить его совесть, его бесплодную скорбь.

Гораздо больше, чем приезда Хью, страшится он участи, которая уже настигает его прыжками в ритме знаменитого стихотворения Гёте про колокол, который преследует мальчика, отлынивавшего от посещения церкви.

Ныне любовь твоя без остатка отдана трактирной стойке: последние, жалкие крохи любви к жизни ныне обратились в яд, исподволь отравляющий тебя.

И подобно тому как альпинист с опасной высоты глядит еще выше, на сосны, растущие над бездной, и ободряет себя: «Пускай подо мною пропасть, было бы гораздо страшней, очутись я вон там, на верхушке одной из тех сосен!» – она сознательным усилием воли отрешилась от действительности.

Когда он отдыхал на ранчо, запахло сенсацией, и он помчался сюда, как бык, которому показали красную тряпку. -(Консул).