День саранчи

Снова он простил ее, и снова она согрешила. Но и тогда он ее не прогнал, нет, — хотя она насмехалась и глумилась над ним и даже ударяла неоднократно зонтиком.

С психологической точки зрения интересно, но вот искусство-ли это? Я бы поставил тебе «три с минусом», да еще всыпал хорошенько.

Ничего не происходит. Неизвестно, куда девать время. Для досуга они не оснащены духовно, для наслаждений - денежно.

Мой сосед, идиот, никогда не улыбался, зато смеялся непрерывно.

Дом этот я выбрал из-за его неудобства. Мне непременно хотелось быть несчастным.

Он заметил, как они преображаются, влившись в толпу. Пока они были сами по себе, они выглядели робкими, чуть ли не боязливыми; но став частью тлпы, они становились наглыми и задиристыми. Счесть их безобидными ротозеями было бы ошибкой. Они быди ожесточены и свирепы - особенно люди средних лет и пожилые, - и сделали их такими скука и разочарование.

Многие суда, затонув, так и не попадают в Саргассово море; но ни один сон не исчезает бесследно. Где-то тревожит он какого-то несчастного человека, и в один прекрасный день, когда это станет ему невтерпеж, сон воспроизведут на съемочной площадке.

Трудно смеяться над жаждой красоты и романтики, каким бы безвкусным и даже чудовищным образом она ни утолялась. Что может быть грустнее подлинного уродства?

Он заметил, как они [полисмены] встревожены и как осторожно себя ведут. Если им надо было кого-нибудь арестовать, они добродушно подтрунивали над нарушителем, обращая дело в шутку, пока не выводили его за угол, где начинали охаживать дубинками. Им приходилось быть вежливыми только до тех пор, пока человек оставался частью толпы.

Он выразил свой позыв тихим мычанием. Если бы у него хватило смелости броситься на нее. Изнасиловать – меньшим тут не обойдешься. Примерно то же он чувствовал, когда сжимал в кулаке яйцо. И не потому, что она была хрупкой или казалась хрупкой. Нет. Безмятежная, себе довлеющая цельность яйца – вот что искушало Тода раздавить ее.

Эх, если бы у него хватило смелости подкараулить ее как-нибудь ночью, оглоушить бутылкой и изнасиловать.

Так или иначе, ничего страшного с ней не случится. Ей ничто не может повредить. Она как пробка. Как бы ни бушевало море, она будет плясать на тех же волнах, которые топят стальные корабли и взламывают пирсы из армированного бетона. Он вообразил ее скачущей по бешеному морю. Вал громоздится за валом, обрушивая на нее тонны плотной воды, а она только весело отскакивает от них.

– Мексиканцы умеют обходиться с женщинами, – заметил он.
– Больше с лошадьми, – сказал индеец. – Помню, раз на Брасосе я…

А какое это идеальное спасение – вернуться во чрево. Куда лучше религии, или искусства, или островов в южных морях. Там так тепло и уютно, там автоматическое питание. Все идеально в этой гостинице. Неудивительно, что память о таких удобствах живет в крови и нервах каждого. Там темно, да – но какая это богатая, теплая темнота. Там нет смерти. Неудивительно, что человек так яростно сопротивляется выселению, когда истекает девятимесячный срок контракта.

Распахнутая сверху пижама щедро показывала тело, но грудей не было видно – и не потому, что они были маленькими, а потому, что росли далеко друг от друга и смотрели вверх и в стороны.

– Не люблю людей, которые не пьют. Это не по-компанейски. Они смотрят на всех свысока, а я не люблю людей, которые смотрят свысока.

Облачение на Гомере было потешное. Он явился в просторных полотняных брюках голубого цвета, желтой рубашке навыпуск и шоколадном фланелевом пиджаке. Не выглядеть смешным в подобном наряде мог только негр, а мало кто был не похож на негра, как Гомер.

Своим раболепием он напоминал неуклюжую забитую собаку, которая вечно ждет пинка и даже желает его, отчего искушение ударить становится непреодолимым.

Подобно многим, он любил только те страдания, которые причинял себе сам.