Цитаты из книги Фаворит

Если бы в этом мире все шло, как надо, никогда не возникло бы надобности ни в Цезарях, ни в Екатеринах... Иллюзии? О боже! А где их нету? Люди слабы, и они любят то, что им приятно...

Когда желают мира искренно, прежде всего забывают о прежних обидах...

- Советую, впрочем, быть с нею предельно откровенным. Ибо эта хитрая женщина обладает редчайшей проницательностью, и любая фальшь ей сразу понятна... Льстите ей без стыда, - внушал Потемкин. - И не бойтесь в этом пересолить, как пересолил ваш повар гусиную печенку. Но лесть ваша должна быть направлена не к той Екатерине, какая она есть в жизни, а к той Екатерине, какой она себя видит...

Осьмнадцатый век - эпоха благородных рыцарей и классических злодеев, время блестящих бонвиванов и мудрейших философов, доблестных воителей и гениальных самоучек. Но и в этом веке нельзя оценивать людей однозначно: рыцарство уживалось рядом с подлостью, мудрец казался наивным чудаком, шарлатан легко сходил за гения, борцы против тирании не гнушались подносить тарелки коронованным сатрапам, а сами кровавые деспоты осыпали золотом тех авторов, которые воспевали благо народной свободы...

А политика - не больница: кто слаб, того из дипломатии пятками вперед вытаскивают.

Отлично играя роль "матушки" внутри государства, она и на международной арене умела возвышать свой голос до подлинно трагического пафоса! Да, великая актриса, великая...

"Строительство, - писала тогда Екатерина, - вещь заколдованная: она пожирает деньги, и чем больше строишь, тем более хочется. Это болезнь вроде пьянства..."

- Этот человек всеяден, как бегемот, живущий на болоте, и стоит лишь единожды увидеть его челюсти в движении, чтобы понять - он перегрызет и железо! - говорил Гаррис, докладывая в Лондон: "Я бы не отдал ему должной справедливости, если бы не упомянул, что Потемкин обладает необыкновенной проницательностью, светлым умом и очень быстрым соображением".

Тайна - опасное оружие деспотизма. Если все засекретить, в народе возникнут домыслы, а фантазия людей представит дела гораздо хуже того, чем они есть на самом деле.

Близким свои она раскрывала секреты своей власти: - Терпимость - вот главное оружие властелина! Легче всего в гнев войти да головы отрубать! Но гнев должен быть непременно обдуман: одни лишь негодяи злятся безо всякого плана...

Екатерина потом говорила Потемкину: - Французы всегда бывают или юны, иди стары, так как зрелый возраст проскакивают без задержки, словно курьеры мимо станции, на которой плохо кормят...

Пламя охватило дрова, в трубе кареты загудело. - А зачем взяла ты у Румянцева этих ослов - Безбородко да Завадовского? Ведь их ублажать да кормить надобно. - Ослов всегда корямт, - отвечала Екатерина. - Если их не корить, кто же тогда повезет наши тяжести?

- Но помни, что имеешь дел с живыми людьми, а люди - не бумага, которую и скомкать можно. Человека же, если скомкаешь, никаким утюгом не разгладишь...

Главное в управлении государством - не отвергать дельных врагом, а, напротив, приближать к себе, делая их тем самым безопасными, чтобы затем использовать в своих целях все их качества, включая и порочные.

- Все время загадки! - жаловался он [Потемкин], обкладывая берестой поленья. - Дашь человеку мало прав - считаться с такими не будут, дашь много воли - распояшется, мерзавец, и других под себя подомнет. До чего трудна эта наука!

- Я ведь долго жил в Европе, - говорил он [Нарышкин], - и много живу в России. Для Европы она всегда останется сфинксом, и все будут удивляться нашему могуществу и нашим бедам. Но для меня, для русского, останется трагической загадкой: как мы еще не погибли окончательно под руинами собственных ошибок?

- Победа, - сказал Гришка, - это лишь успех в войне. Но это еще не цель войны. Надо думать, какие выгоды в политике и в пространствах должно принести нам оружие.

Коробьин снегом вытер лицо от крови: - Меня вот не слушают, а я ведь прав: придет время, не за горами оно, когда поднимется Русь мужичья, и как я сейчас плачу, так будут рыдать те, кто меня не слушает. Но мои-то слезы еще натуральные, а вот ихние будут кровавыми...