Цитаты из книги Острие бритвы

...Шри Ганеша отвечал, что мирские радости преходящи и только Бесконечность дает прочное счастье. Но от долговечности хорошее не становится лучше, белое — белее. Пусть к полудню роза теряет красоту, которая была у нее на рассвете, но тогдашняя ее красота реальна. В мире все имеет конец, не разумно просить, чтобы что-то хорошее продлилось, но еще неразумнее не наслаждаться им, пока оно есть. Если перемена — самая суть существования, логично, казалось бы, строить на ней и нашу философию. Никто из нас не может дважды вступить в одну и ту же реку, но река течет, и та, другая река, в которую мы вступаем, тоже прохладна и освежает тело.

— «Мистер Темплтон сожалеет, что не может принять любезное приглашение принцессы Новемали, будучи связан более ранней договорённостью со своим Спасителем». Последовал смешок, призрачный, чуть слышный. Лицо его заливала жуткая синяя бледность, от него исходил тошнотворный запах, характерный для его болезни. Бедный Эллиот, он так любил опрыскивать себя духами от Шанель и Молинэ! Он все ещё держал в руке похищенную мною карточку, я подумал, что она ему мешает, и попробовал отнять её, но пальцы его сжались крепче. Я даже вздрогнул, когда он произнес совсем отчётливо: — Старая стерва. Это были его последние слова.

Не знаю, что поддержало его — укол, который врач сделал ему перед приездом епископа, или волнение этой встречи, но взгляд у него был ясный, состояние спокойное и бодрое. — Я удостоился великой чести, милейший, — сказал он. — Войду в царствие небесное с рекомендательным письмом от высокой духовной особы. Теперь там, наверно, все двери будут для меня открыты. — Боюсь, общество покажется вам очень смешанным, — улыбнулся я. — Не скажите, милейший. Из Священного писания нам известно, что классовые различия существуют на небесах точно так же, как на земле. Там есть серафимы и херувимы, ангелы и архангелы. В Европе я всегда вращался в лучших кругах и не сомневаюсь, что буду вращаться в лучших кругах на небе. Господь сказал: «В доме Отца Моего много обителей». По меньшей мере странно было бы поселить простонародье в условиях, к которым оно совершенно непривычно. Мне подумалось, что райские кущи представляются Эллиоту в виде замка какого-нибудь барона Ротшильда — с панелями восемнадцатого века по стенам, столиками-буль, шкафчиками-маркетри и гарнитурами времён Людовика XV, обитыми вышитым шелком. — Поверьте мне, милейший, — продолжал Эллиот, помолчав, — никакого этого чёртова равенства там не будет.

Как художник нового толка, он писал с неё портреты сплошь из квадратов и кубов. Писал её с одним глазом и без рта. Писал в виде геометрического чертежа в чёрных, коричневых и серых тонах. Писал в виде решётки из линий, сквозь которую смутно угадывалось человеческое лицо. Она прожила с ним полтора года и ушла от него по собственной воле. — Почему? — спросил я её. — Разве он вам не нравился? — Да нет, он был славный мальчик. Но мне показалось, что он не движется вперёд. Он стал повторяться. Преемника ему она нашла без труда. Она осталась верна художникам. — Я всегда была при живописи, — заявила она. — Один раз полгода жила со скульптором, но это совсем не то, сама даже не знаю почему.