Мне было трудно. Во мне накапливались сведения, наблюдения и события, немыслимые для моей старой жизни. И случилось это всего за три дня. Как будто я прожил всю жизнь, ни разу не увидев воды, а тут неожиданно мне пришлось нырнуть в воду и остаться под ее поверхностью навсегда.

Мне было приятно смотреть на нее. Ни шрамы на лице, ни выбитые зубы не портили для меня эту девушку. Я знал, что она хорошая и добрая. Может быть, Маркиза в тысячу раз красивее, но Ирка – мой друг.

... как же он не доверяет людям – всем, потому что на нашей планете убивают его детей.

Она стесняется своего роста, своей худобы, своих глаз, своих рук, она стесняется жить на свете.

Когда сталкиваются два вида живых существ, которым положено разделить между собой экологическую нишу, один из видов обречен на уничтожение. Не потому, что он хуже, а потому, что слабее. Ласковый бред о помощи и заботе – это, прости, пустые слова для простаков вроде тебя.

... для спонсоров не существуют такие понятия, как «стыд», «неловкость». Спонсор не может сказать: «Так не принято». Принято все, что удобно.

«Чистым помыслам – чистые реки!», «Хрустальный воздух – легким!», «Помни – Земля одна, так береги ее, не пей до дна!»

Здесь не было обычного для меня страха, ведь человек должен всегда бояться – дрессировщика, спонсора, сильного. На кондитерской фабрике тоже был страх. А здесь – нет. И в этом был особый внутренний страх, более глубокий, чем обычный. Если там, где царствует простой страх, ты боишься боли, то здесь ты ощущаешь смерть.

Все убивать умеют, жизнь такая, что надо убивать, а ты не умеешь – тебя кто-нибудь пришьет, а ты и не заметишь.

– Неужели ты до сих пор не усвоил, хомо сервилиус, что чтение – прерогатива разумных существ? Сегодня ты начал читать…
– Но это же только комикс! Ой, больно!
– Будет еще больнее… Сегодня ты читаешь комикс, а завтра ты выйдешь на улицу с пластиковой бомбой!
– Никогда я не посмею поднять руку на своего кормильца!
– Ты не поднимешь, пока ты нас боишься, но как только исчезнет страх, ты станешь опасен.

Ведь каждый из нас таков, каким он родился, каким его воспитали.

И самое ужасное то, что они калечат и убивают не от злости, не от садизма натуры, а потому, что так положено, так выгодно, так удобно. Подобно тому, как мы, люди, выводили породы собак...

Они счастливые, у них колбаса есть.

– Господи, – вздохнул и начал бормотать в землянке молитву отец Николай, жизнь которого, обязанная течь разумно и с пользой для людей, превратилась в семьдесят лет кошмара, чудовищ, смертей и гибели его мира. Даже и сейчас он не мог довериться нам, потому что рядом с его землянкой сидят мальчишка с перепонками на руках и ногах и говорящий червяк.

Вы, люди, ужасно вороваты. Для вас нет ничего святого. Все тащите…

Это был честный бой. Он раздавил Добрыню и хотел меня убить. А я не люблю, когда меня убивают.

Я подумал, хорошо бы сейчас рассказать этой Ирке, как может жить цивилизованный человек, рассказать ей о моей чистой и мягкой подстилке, о ковре, на котором я лежал и смотрел телевизор, о том, что у меня было по крайней мере три различные миски, и хозяйка их сама мыла, потому что не доверяла моей аккуратности.

– Мы были совершенно правы: если тебе не сделать операцию, то ты и дальше будешь попадать в неприятные истории. И не надо отворачиваться и плакать, не надо слезок, мой дорогой. Это так быстро и под наркозом. Ты проснешься счастливым, а я тебе испеку пирожок.

Разумеется, я полностью согласен с моей милой, добродушной Яйблочкой, четырехметровой неуклюжей лягушатиной!