Над кукушкиным гнездом

Свет с сестринского поста рисует его фигуру на стене спальни — большая, как слон, и становится меньше, когда он подходит к двери и заглядывает к нам.

Тишина в больнице — только мягкий, войлочный рокот где-то далеко в утробе дома, звук, которого я раньше не замечал, — вроде того, что слышишь ночью на плотине большой электростанции.

...родимого пятна — а оно стало ещё темнее, будто всосало в себя всю кровь из тела.

И рука цвета сырого мяса...

...родимое пятно сбегает, как винная речка, в долину.

...выдаёт ночные облатки, больные проходят очередью, и она изо всех сил старается не спутать, кого чем травить сегодня.

— А-а, да, это так называемая музыка. Нет, мы, пожалуй, слышим её, когда сосредоточимся, но ведь и сердцебиение своё можно услышать, если сильно сосредоточиться.

Мои лёгкие втягивают густой пластмассовый воздух с таким трудом, как будто он проходит через игольное ушко.

...толстяк с красными от холода веками и вишнёвым носом. Чёрные санитары поймали его в коридоре лучами фонариков.

— Против чего голосовать, мой друг? Чтобы сестра больше не имела права задавать вопросы на групповом собрании? Чтобы она на нас больше так не смотрела? Скажите мне, Макмёрфи, против чего голосовать?

— Чёрт, какая разница? Голосуйте против чего угодно.