Иуда Искариот

Он охотно сознавался, что иногда лжет и сам, но уверял с клятвою, что другие лгут еще больше, и если есть в мире кто-нибудь обманутый, так это он, Иуда.

И эти слова безнадежности спасли его. Он вспомнил о народе, щитом
которого он призван быть, и острой, спасительной болью пронизалось его
омертвевшее сердце. "Обреченные на гибель",- с тоской подумал он. "Светлые
тени во мраке Бесконечного", - с ужасом подумал он. "Хрупкие сосуды с живой,
волнующей кровью, с сердцем, знающим скорбь и великую радость",- с
нежностью подумал он.
И так, размышляя и чувствуя, склоняя весы то на сторону жизни, то на
сторону смерти, он медленно вернулся к жизни, чтобы в страданиях и радости
ее найти защиту против мрака пустоты и ужаса бесконечного.

• Нет, не убил ты меня, Елеазар, - сказал он твердо, - но я убью тебя.

Но немного прошло времени, и уже почувствовал мудрец, что знание
ужасного - не есть еще ужасное, и что видение смерти - не есть еще смерть.
И почувствовал он, что мудрость и глупость одинаково равны перед лицом
Бесконечного, ибо не знает их Бесконечное. И исчезла грань между ведением и
неведением, между правдой и ложью, между верхом и низом, и в пустоте
повисла его бесформенная мысль. Тогда схватил он себя за седую голову и
закричал исступленно:

• Я не могу думать! Я не могу думать! Так погибало под равнодушным

Взглянули друзья его, и тень глубокой скорби покрыла их лица. Это было
нечто чудовищное, не имевшее в себе ни одной из знакомых глазу форм, но не
лишенное намека на какой-то новый, неведомый образ. На тоненькой, кривой
веточке, или уродливом подобии ее, криво и странно лежала слепая,
безобразная, раскоряченная груда чего-то ввернутого внутрь, чего-то
вывернутого наружу, каких-то диких обрывков, бессильно стремящихся уйти от
самих себя. И случайно, под одним из дико кричащих выступов, заметили дивно
изваянную бабочку, с прозрачными крылышками, точно трепетавшими от
бессильного желания лететь.

• Зачем эта дивная бабочка, Аврелий? - нерешительно спросил кто-то.
• Не знаю,- ответил скульптор.

Пришел он, низко кланяясь, выгибая спину, осторожно и пугливо вытягивая вперед свою безобразную бугроватую голову... и достаточно крепок силою был он, по-видимому, но зачем-то притворялся хилым и болезненным и голос имел переменчивый...

Короткие рыжие волосы не скрывали странной и необыкновенной формы его черепа: точно разрубленный с затылка двойным ударом меча и вновь составленный, он явственно делился на четыре части и внушал недоверие, даже тревогу: за таким черепом не может быть тишины и согласия, за таким черепом всегда слышится шум кровавых и беспощадных битв.

И, вглядываясь в колеблющийся призрак, вслушиваясь в нежную мелодию далеких и призрачных слов, Иуда забрал в железные пальцы всю душу и в необъятном мраке ее, молча, начал строить что-то огромное. Медленно, в глубокой тьме, он поднимал какие-то громады, подобные горам, и плавно накладывал одна на другую, и снова поднимал, и снова накладывал, и что-то росло во мраке, ширилось беззвучно, раздвигало границы. Вот куполом почувствовал он голову свою, и в непроглядном мраке его продолжало расти огромное, и кто-то молча работал: поднимал громады, подобные горам, накладывал одну на другую и снова поднимал... И нежно звучали где-то далекие и призрачные слова.