Карьера Ругонов

Жители предместья, решившие, что Маккар соблазнил Аделаиду единственно для того, чтобы её обобрать, удивлялись, что годы идут, а Маккар, всё такой же оборванный, по-прежнему скитается по лесам и горам.

Никто не мог бы сказать, в чём же его преступление, но стоило случиться краже или убийству, как первое подозрение тотчас же падало на него.

в провинции ничто не может оставаться без объяснения

Лето дворяне проводят в своих усадьбах, зимой сидят у камина. Это живые мертвецы, которым надоело жить.

Родители не возражают против этих прогулок во мраке; суровая провинциальная мораль терпит их: считается, что влюблённые не останавливаются в тёмных углах, не присаживаются в глухих закоулках — этого достаточно, чтобы успокоить встревоженное целомудрие; ведь на ходу можно только целоваться, не больше. Бывает, что с девушкой стрясётся беда, — значит влюблённые где-то присели.

Когда нет приданого, дочери становится тяжелой обузой.

Маккар, как все бездельники, живущие на содержании у жены или у детей, обладал вкусами парикмахера. Он ходил в заплатанных брюках, но любил опрыскивать себя духами. Он проводил целые часы у цирюльника, где толковали о политике и причёсывали в промежутках между спорами.

Почти касаясь писем длинным бледным носом, он любовно разглядывал адреса своими косыми глазами, рылся в пакетах, как молодые аббаты роются в душах девственниц, замирая от удовольствия, сладостного трепета.

Калитка снова стала сообщницей: по дороге, проторённой любовью, опять проходила любовь — извечное возрождение, сулящее счастье сегодня и слёзы в будущем.

Он не выходил из себя, не осыпал ее горькими словами, не упрекал в дурном поведении, — нет, он только пристально смотрел на нее, не произнося ни слова, и это приводило ее в ужас.

Дети ее росли, как растут дикие сливы при дороге, по воле солнца и дождя. И дички, нетронутые ножом садовника, не подрезанные, не привитые, принесли свои естественные плоды.

Плассан, запершись крепко-накрепко, говорил: «Я у себя» — с удовлетворением набожного буржуа, который отправляется на покой и, прочтя молитвы, с наслаждением заваливается в постель, не опасаясь за свой сундук, уверенный, что ничто не потревожит его сон. Мне кажется, нет другого города, который так долго и так упорно запирался бы на ночь, точно монастырь.

Люди, мелькавшие в лунном луче, юноши, мужчины, старики, потрясающие странным оружием, одетые в самые разнообразные одежды — тут были и блузы чернорабочих и сюртуки буржуа, — вся эта бесконечная колонна, эти лица, которым ночная пора и вся обстановка придавали необычайную выразительность, которые запечатлевались в памяти своей фанатической решимостью и восторженностью, представлялись девушке неудержимым, стремительным потоком

Как не пробыть вдовой даже года и уже завести себе любовника!