Скрипка неизвестного мастера

Самолётик (глава необязательная и последняя)

Кешка проснулся довольно рано. Солнце уже поднялось над крышей соседнего дома, но все ещё спали. «Суббота», — вспомнил он. Надо же, как хорошо! Кешка любил субботу; и больше всего ему нравилось выйти из дома в тишине, не разбудив родителей. Была в этом какая-то серьёзность — самому позавтракать, самому закрыть дверь — и чтобы мама не проснулась, и не дёргала взрослого, в общем-то, человека всякими там «Шарф надел? Сменку не забыл? А ключ?»

Сегодня как раз все спят; отлично! Кешка вспоминал всю эту сумасшедшую неделю и его вдруг накрыло такое настроение — то самое, которое пихнуло его когда-то на толстую трубу. Захотелось сделать что-нибудь этакое!

Кешка решил пожертвовать завтраком, сунул в сумку банан и осторожно закрыл за собой дверь. Вниз, на улицу? Нет, наверх!

Он протянул руку к кнопке лифта, но, представив себе его грохот, передумал — лучше так, по лестнице! И через ступеньку помчался наверх, на самый двенадцатый этаж. Влез на чёрную чердачную лестницу. Подёргал замок на чердак — ерунда! Обняв рукой ступеньку, чтобы ненароком не загреметь, достал ножик. Минута — и готово, открыто! Не зря Герцель научил его этому несложному фокусу.

Чердак, ещё лесенка — и вот, наконец, он на крыше!

Внизу город спал ленивым субботним сном. Чуть слышно тренькнул трамвай, сверху казавшийся неторопливой гусеницей. Каркнула спросонья ворона — и всё, опять тишина. Кешка стянул шапку, чтобы не унесло ветром. Давно он не был здесь! Надо будет Тане показать. Вон её дом, в той стороне. Вот игрушечная школа, парк, стадион…

Кешка выдрал из тетрадки листок бумаги, присел коленями на сумку и аккуратно стал складывать самолётик. Потом выбрал направление — куда дует ветер. Крепко сжал самолёт двумя пальцами и ровным сильным движением запустил в небо.

Самолётик чуть дрогнул, но потом выровнялся. И вдруг поймал какой-то волшебный поток воздуха и, вместо того, чтобы начать снижение, наоборот стал подниматься всё выше и выше, к солнцу.

Кешка следил за ним, пока не заслезились глаза. А когда он вытер их рукавом, самолётика уже не было видно.

В последний вечер перед отъездом тётя Аня вдруг сказала ему:

— Только ты уж, мил человек, не повторяй своих марафонов. Если хочешь, скрипку твою я сама привезу.

У Кешки вспыхнули щёки и уши.

— Значит, знала всё?! Откуда?!

— Антиповна сказала. Она в город ездила, на автобусе. Ну и видела, как ты педали крутишь.

Ох уж эта всезнающая соседка Антиповна! Охота была язык распускать!

— Что же ты мне сразу не сказала… А я, как дурак, играл в партизана… Глупость какая…

— Ну, Кеш, я ж не знала, зачем тебе в город. Сначала решила — у тебя девушка там…

— Ещё чего! — фыркнул Кешка. — Поехал бы я из-за этого, как же! Из-за всякой ерунды, — Кешка смутился, но почему-то было приятно. Непонятно почему.

— А потом я услышала, как ты играешь, — продолжала тётя Аня, — пришла как-то пораньше. И ушам не поверила.

— Что же не сказала?!

— Подумала — хорошо человеку жить с тайной. Или скажешь, нет?

Вообще — да, и вправду хорошо.

— А тогда сейчас чего?

— Ну, знаешь, не хватало ещё одного заезда! Ещё какой-нибудь грузовик собъёт. Родители ведь не знают про твои увлечения?

Кешка помотал головой.

— Значит, скажешь сам, когда захочешь. Я, знаешь, чужие секреты не выдаю.

— Спасибо, — вздохнул Кешка.

— Спасибом не отделаешься, — тётя Аня улыбнулась и сразу стала очень похожа на маму. — Слушай, Кеныч, ты поиграй мне немножко, а?

Никогда ещё Кешка никому не играл. Было немного страшно, и ужасно волнительно. И — вместе с тем — возникло какое-то новое чувство. Гордость, что ли. Ведь он уже кое-что умеет! Даже руки дрожали почему-то. И всё это вместе было — счастье. Кешка с удивлением прислушался к нему. «Вот, счастье. Оно и есть», — подумал он. Ведь часто вспоминаешь, как было хорошо когда-то, или наоборот, ждёшь чего-то радостного. А тут — вот так: счастье, вот оно, прямо сейчас!

И ещё Кешка подумал: «Как же хорошо, что дедушка придумал мне такую историю!»

В его музыке была какая-то особая красота, и строгость. И сила. Кешка и не подозревал, что в таком хрупком инструменте может жить такой сильный звук!

И сразу же — тонкость и нежность. И — тепло. Кешке вдруг стало обидно, что он не может понимать музыку так, как, например, Тигр или Таня. Ведь там, наверное, что-то такое, такое…

Вот человек — водит смычком по струнам, и пальцами ещё что-то там нажимает. И всё. И это — всю жизнь! Всю свою жизнь человек водит смычком по струнам. И ничего ему больше не нужно! Неужели можно так жить — одной красотой? Особенной, невысказанной красотой? И нежностью, и силой. Словами не скажешь, а вот так — можно…

Эх, как же здорово оказалось играть всем вместе! Сначала, конечно, Кешка себя чувствовал, как на тонком льду. Но Михаил Соломонович помогал, пел его партию, да и другие голоса тоже, взмахивал руками — словом, начал заниматься по-настоящему, как бывало с Сашкой Волковым. И в один прекрасный, по-настоящему прекрасный момент Кешка понял, что у них начало получаться! Пошло! Кешка ведёт свою мелодию, потом её подхватывает Тигр, и вот уже они вместе — и тут Таня, и всё сливается в звонкие аккорды, потом разгоняется, ещё, ещё больше, и вдруг — тишина… И вступает нежный голос виолончели, прозрачный, как небо! И Кешке нужно вступить — и не испортить, и вот — получилось! А солнце всё светит, а снег тает и течёт ручьями по дорогам, и Кешка шлёпает по весенним лужам в новеньких зелёных кедах, и — без пальто! Вот как, па-парам-пам, там, пам-пам!

Вдруг Кешка вспомнил, что Тигра не было в школе уже третий день. У него, кажется, ухо болит. А это ведь, наверное, не здорово — больные уши. Дома сидит, один… Кешка вдруг неожиданно понял, что нужно делать.

Прибежал домой, откусил горбушку батона, запил кефиром прямо из пакета. Потом, жуя, выдрал из старой тетради лист и сложил самолётик. И, накинув пальто на одно плечо, без шапки выскочил на улицу.

Тигр жил на третьем этаже. Форточка открыта — отлично, всё сходится. Кешка взобрался на спинку скамейки, одной рукой держась за дерево. Конечно, третий этаж… Дохлый номер — но хотя бы попробовать! Кешка вспомнил, как папа учил его бросать мяч в баскетбольную корзину — нужно закрыть глаза и представить: вот ты бросаешь мяч, вот он летит — и попадает!

Он закрыл глаза и представил, как самолётик влетает в форточку.

Потом поднял руку и очень мягко, несильно запустил его. Белый самолёт взмыл вверх, почему-то очень высоко, даже слишком. И над самым окном вдруг резко зарылся носом.

И чисто нырнул прямо в самую форточку, даже не задев раму.

Тут и раздался этот звук. Первый звук…

Кешка вздрогнул. Он пока ещё не понял, что это — но почему-то отчётливо вспомнил, с каким звоном лопнуло стекло тогда, в музыкальной школе.

Второй звук, третий, и, наконец, четвёртый.

Кешка замер и закрыл глаза.

Ему показалось, что вся его жизнь — с того самого разбитого окна до сегодняшнего дня, со всей его дурацкой войной против музыки и глупой обидой на Тигра — вся его, Кешкина, жизнь с таким же звоном посыпалась, разлетелась на тысячи осколков… Вся его защита от музыки, которую он так старательно возводил кирпичик к кирпичику — вся она рухнула от одного прикосновения к струне…

А ведь это была ещё не музыка. Это просто настраивали скрипку.

Кешка даже не удивился. Всё правильно: дедушка — учитель скрипки…

— Кеш, ты чего, а, Кеша? — он на секунду опомнился и увидел Танины испуганные глаза. — Тебе не плохо?

Кешка мотнул головой, мол, всё в порядке — что-то в горле мешало говорить, голос не слушался.

— Ты садись лучше сюда, — и Таня заботливо усадила его на диван, — здесь лучше слышно. Я всё время здесь слушаю — вот так, сюда ухом!

Он послушно прислонился головой к стене.

— Грейся, — улыбнулась Таня, набросила на него зелёный плед и сунула в руки горячую чашку.

На чашке был рыцарь в доспехах, а в чае медленно кружилось лимонное солнышко.

И тут началась музыка.

…Это было даже нечестно, вот так, без предупреждения… Он был не готов — не успел выставить копьё, опустить забрало! Лишь успел удивиться, что никогда прежде не видел своего врага в лицо — вернее, никогда не слышал.

Ведь оказалось, что концерты по телевизору и неприветливые портреты композиторов в школьном кабинете музыки — это всё не то. Вернее, это вообще ничего!

Выходит, он никогда раньше и не слышал музыки. Чтобы вот так, просто скрипка — и просто за стенкой. И чтобы просто дедушка…

Это потом он понял, что играл на скрипке совсем не Михаил Соломонович, а смешной его студент Сашка Волков. А тогда Кешка об этом не думал. Он вообще ни о чём не думал — как будто кто-то подошёл к нему, взял за руку и повёл за собой. И Кешка пошёл. Пошёл без оглядки, не думая — на край света, в огонь и воду! И идти ему было хорошо.

Кешка очнулся, когда за студентом Сашкой хлопнула дверь. Он увидел у себя в руках остывшую чашку. Таня сидела за столом, грызла ручку и, кажется, не обращая на него никакого внимания.

Кешка громко отхлебнул остывший чай. Таня подняла голову:

— Ну что, согрелся?

Кешка кивнул и сказал, разглядывая чашку:

— Тевтонский рыцарь восемнадцатого века…

— Ух ты, а я не знала никогда…

Наступила зима. Наступила очень быстро, в один день. И день этот, первый зимний, оказался для Кешки особенным. Можно сказать, перетряхнул, перелопатил всю его предыдущую жизнь.

А он ведь с самого утра почувствовал — что-то произойдёт! Что-то очень важное, и, наверное, хорошее. Потому что выпал первый снег! И не просто выпал, а шёл, шёл, ещё и ещё, всё утро, до самого четвёртого урока! И было как-то удивительно тихо и хорошо, и светло. И все смотрели, смотрели в окно на белые пушистые хлопья — даже учителя. Всё вокруг становилось чистым и радостным. И Кешка чувствовал в себе эту тихую радость, и как будто ждал чуда. А радость была в животе, в голове, в ногах и всё росла и росла, и когда он шёл домой — она уже не помещалась внутри, рвалась наружу! И так хотелось сделать чего-нибудь этакое! Ну, хотя бы через скамейку перепрыгнуть…