Цитаты из книги Кот в сапогах

И нашлись же такие зловредные учёные, что требуют в своих книжках отменить сон - во сне-де человек не живёт по настоящему. А я вот, грешник, люблю поспать.

Но я почему-то всегда полагал, что стоит переехать границу, как всё будет выглядеть по-другому. Ведь на географической карте всё даже цвет другой имеет.

Ты придворный учёный, а он шут, вы оба у меня на жалованье, и разница только в том, что он обедает за маленьким столиком с пришлым охотником. Шут болтает за столом чепуху, а ты ведёшь за столом умную беседу; и то и другое помогает мне скоротать время и возбуждает аппетит - велика ли разница? А потом - приятно видеть шута, который глупее нас, у которого нет таких талантов; чувствуешь себя уверенней и возносишь за то хвалу небу. Уже по одному этому мне приятно быть в обществе дурака.

Нужно мыслить только такие числа, которые возможны. Вот я дальше пяти считать не могу.

По мне, уж лучше смотреть на хоро­шую лошадь, чем на некоторых современных героев.

Но я должен сказать, что свихнуться на почве искусства — это редкостное, ни с чем не сравнимое наслаждение!

Он: - Ты слышишь соловья, сокровище мое? Она: - Я не глухая, милый.

Потерпи еще несколько деньков, счастье сразу не приходит. Где это видано, чтобы оно приваливало с бухты-барахты? Такое, приятель, бывает только в книжках, а в реальном мире все делается не спеша.

Единственная моя отрада — науки и искусства, все мое счастье — в книгах.

Лоренц: - Ну так мы пошли, дорогой Готлиб, будь здоров, не скучай. Готлиб: - Адье.

Если бы нам, так на­зываемым зверям, вдалбливали еще и язык, никакой бы радости от жизни не оставалось. Возьми собаку — чего только ей не приходится делать и учить! А лошадь! Это глупые звери, потому что они не умеют скрывать свой ум. Жертвы тщеславия. А мы, кошки, все еще самое свободное племя — пото­му что при всей нашей понятливости мы прикидываемся такими непонят­ливыми, что человек даже и не пытается нас воспитывать.

Кот без усов — презрен­ная тварь.

Самое счастливое, самое блаженное чувство способно уничтожить нас; любовь — она как стакан у фокусника: вместо нектара тебе подсунут яд, и вот уж ложе твое омочено слезами, и прощай, всякая надежда, всякое утешение.

Мощь рассудка растет исподволь, незаметно. От жизни отстаешь как раз тогда, когда поддаешься соблазну вытянуть шею и оглянуться на пройденный путь.

Разве не долг благородных сердец — жертвовать собой и своими склонностями счастью близких? Разве не затем мы живем?

Гинц: - Ну, дружище Готлиб, раздевайся, да поживей! Готлиб: - Раздеваться? Гинц: - И потом — марш в воду! Готлиб: - В воду? Гинц: - А одежду я заброшу в кусты. Готлиб: - В кусты? Гинц: - И дело в шляпе. Готлиб: - Да уж конечно. Я утонул, платье в кусты — куда уж дальше.

Жить значит работать.

Вы поэт, а даже не знаете, что такое вкус?