Цитаты из книги Эвридика

Человек одинок. Ужасно одинок. И это единственная неоспоримая вещь.

Я не из числа тех, кто утешает себя в несчастье сло­вами «такова жизнь». Чем, по-вашему, поможет мне созна­ние, что жизнь такова?.. Что одновременно со мной растоп­таны еще миллионы песчинок?

Ты считаешь, что весь мир идет прямо вперед, сильный и ясный, как ты сам, разгоняя тени, притаившиеся у обочин дороги... Но ведь много и таких, у которых нет ничего, кроме совсем крошеч­ного огонька, слабо мерцающего под бичом ветра. А тени удлиняются, теснят нас, влекут, сбивают с ног...

Не правда ли, до чего волнуют те краткие мгновения, когда удается подглядеть, как судьба передвигает свои пешки?

Как хорошо в ваших объятиях. Словно в крепко запертом домике, затерянном среди огромного мира; в домике, куда никто никогда больше но сможет войти.

Когда люди еще мало знакомы, когда не знают всего друг о друге,— кроме того, что могут сказать слова,— тогда вопросы страшное оружие...

Не воображайте, что так сложно быть загадочной. Достаточно ни о чем не думать, а это под силу каждой женщине.

Любовь нередко несет с собой обман, му­чения, горе, но все-таки любишь. И стоя на краю моги­лы, оборачиваешься, оглядываешься назад и говоришь се­бе: «Я нередко страдал, порой обманывался, но я любил. Я жил, я сам, а не некое выдуманное существо, порожде­ние моей гордыни и тоски!»

Все мужчины лживы, непостоянны, неискренни, достойны презрения или чувственны, они бол­туны, лицемеры, гордецы или трусы; все женщины веро­ломны, коварны, тщеславны, любопытны или развращены; мир — бездонная яма, где ползают, извиваясь на горах грязи, безобразные тюлени. Но есть в мире нечто святое и воз­вышенное — это союз двух существ, даже столь несовершенных и столь отвратительных!

О эта волнующая неопределенность первого дня! Тя­нешься один к другому, чувствуешь, догадываешься о чем-то и хотя совсем еще не знаешь друг друга, однако пони­маешь уже, что это на всю жизнь...

Г- н Анри (тихо). И все-таки твоя жизнь именно тут, она ждет тебя, как старая куртка, которую утром снова — хочешь не хочешь — надо надеть.

Орфей. Ну а я ее не надену.

Г- н Анри. Разве у тебя есть другая?

Я должен предостеречь тебя от этих слов: буду в одиночестве. Они сразу вызывают представление о тени, прохладе, отдыхе. Какое грубое заблуждение! Ты не будешь в одиночестве, человек никогда не бывает в одиночестве. Он остается сам с собой, а это совсем другое дело...

Ты несправедлив. Почему ты ненавидишь смерть? Смерть прекрасна. Только в ней одной и может жить любовь.

Нагляделся я на всех спавших в этой комнате, на этой кровати, как вот вы недавно. И не только на красивых. На чересчур толстых и чересчур худых, на уродов. И все слюнявили «любовь наша, любовь». Порой, когда, как вот сейчас, наступает вечер, мне кажется, что я вижу их всех вместе. Вся комната кишит ими. Да, не так уж это красиво — любовь.

Красивый молодой человек и красивая девушка! И готовы сыграть свою роль до конца, не плутуя. Без мелких уступок комфорту, обыденщине, которые сулят любовникам долгую благополучную жизнь. Два отважных зверька, с гибкими членами, с крепкими зубами, готовые сражаться, как и подобает, до самой зари и пасть вместе от ран.

Шофер. Почему она улыбнулась. Я наблюдал за ней краешком глаза… Она писала, писала и все время плакала. Когда она кончила писать, она вытерла глаза уголком платка, скомканного в кулаке, и высунула язык, чтобы заклеить конверт… Тогда я сказал ей, просто чтобы что-то сказать: «Надеюсь, он хоть стоит того, тот, кому вы пишете!»

​​Эвридика. ... Но ведь я буду так сильно любить вас! И всегда буду верна вам, так верна… Вы должны только все время разговаривать со мной, чтобы я не успевала думать о всяких глупостях…