Московский апокалипсис

Он отказывается отвечать на мои вопросы. Не пытать же мне офицера! Он, как и я, дворянин.

Конвой вёл партизана на расстрел, и с каждым шагом тепло жизни выходило из него.

Каторжник еле плёлся, подсознательно стараясь хоть немного продлить отпущенный ему срок. Всё вокруг, и люди и предметы, стали для него вдруг очень интересными. Ещё немного наглядеться и надышаться!

Дамы даже из дворянских фамилий, не сумевшие вовремя уехать, ходили по улицам и предлагали себя. Те, кто постарше, водили с собой для этой же цели дочерей. Только так несчастные могли выжить…

... император издал приказ, безусловно запрещающий грабежи населения. Солдаты его проигнорировали… Тогда наказанием за ослушание назначили расстрел. Грабежи не прекратились. Казнили первых нарушителей – бесчинства продолжились. Только после третьего расстрела порядок более-менее наладился. И, возможно, не из-за санкций против мародёров, а потому, что отбирать у нищих людей стало уже нечего.

- ... Я признаюсь ему со слезами, что подцепила от каторжника дурную болезнь. Ловко?
– Ловко… – несколько ошарашенно согласился Пётр. – До чего вы, бабы, хитры в таких делах.

... покуда сорок дён после смерти моего Федота не миновали, ничему такому промеж нас быть не следует

Малец притягивал к себе всеобщее внимание и создавал в отряде семейную атмосферу. Каждый норовил что-нибудь принести ему с матерью: кто яркую тряпочку, кто найденный на улице колокольчик.

- ... Саловаров выдаст себя за мужа Степаниды, и жильцы с Поварской это подтвердят.
– Ты же сказал, что она вдова!
– Для пользы дела станет на время замужней.
– Как у вас всё интересно, у шпионов… – ехидно сказала Ольга.

Пётр и сам не знал, зачем идёт на пепелище – его просто тянула туда непреодолимая сила