Шатуны

…ему почудилось, что, умирая, этот человек будет лизать собственную кровь, как сперму, как истекающее наслаждение, и плакать такими слезами, от которых перевернется мир.

Вдруг Извицкий ринулся навстречу себе, в бездну; лицо его припало к своему отражению, а тело изогнулось; губы искривились и стали целовать губы; по всему пространству пополз шепот: «милый, милый, любимый»; нервная судорога сладострастия прошла по влажной щеке; брови изогнулись, словно по ним провел невидимой рукой больной ангел; глаза были закрыты, как у мертвеца в припадке страсти…

Передала и пожелание скорее пройти этот «формалистический фарс, называемый смертью».

— Ну что пивко? — улыбнулся Витя.
— В утробушке от него тепло, как в могилке Ангела, — проскулил Вадимушка, — так недавно сказала в таком случае Аннуля…

Наша задача — уйти от человечества, а не определиться среди них…

Неслышно дышал, точно выделяя одиночество.

…Вот она уже плывет среди звезд… А вот — на земле — просто сидит на скамейке… И это свято.

«Только вечность, вечность!!» — кричал Падов, простирая к себе, в небеса, руки.

Ремин тихо выл — ему виделось собственное, родное Я, покинувшее тело и бродящее в раздвинутых мирах. Оно светилось невиданным яйным светом, расширяясь, как звезда, как Вселенная… все дикие, умопостигаемые чудовища исчезали, растворяясь в его лучах. Я, отожествленное с чистым духом, расширялось и расширялось, и не было конца его торжеству… Но был ли это предел?..

Все стерлось, кроме любви к себе.

И ему остается только погружаться в бездну.

Анна виделась, как сквозь туман. Извицкий был так погружен в свои мысли, что не мог понять ее состояния. То ли она улыбается, то ли нет?

Каждое мое прикосновение к собственной коже — молитва, но молитва себе…

Это был тихий, полумертвый вой. Мысли, не наполненные никаким содержанием, даже бессмысленным, тихо вращались, точно ожидая своего «наполнения». Но оно не приходило.

Однажды, когда пошел дождь, который она приняла за Господние слезы, вынесла огромное корыто, чтобы собрать слезинки. Но внутри ее что-то пело. Может быть, этим пением сопровождался распад старого мира. Суть состояла в том, что прежняя сущность вещей упала на дно и сами они были онелепены голой волей и силой сознания. От этого весь мир погрузился в хаос и квазиуничтожение, но душа Клавеньки за счет этого приобрела устойчивость.

Козу она уже принимала за волшебницу, дерево — за идола, грибы — за мысли, а небо — за клетку. Повсюду стояли истуканы ее нелепости.

Падов входил в мир Клавуши; и немного завидовал ей. «Ее мир иррационален, нелеп, — думал Падов, — но в то же время защищен и самодавлеющ, устойчив именно своей нелепостью, в которую она замкнула реальность; никакие чуждые ветры не врываются в него; мой мир — моя крепость».

— За истуканов всех принимаете, Клавенька, — умилился Извицкий.
— Ну что вы, Женичка, — слабо улыбнулась Клавуша, — кого за бумагу, кого за гуся…

С вашим бы настроением в аду жить. И там не пропадешь.