Шатуны

— Солипсизьм — слово-то какое, — утробно захихикал Падов. — Правда, Аннуля, в самом этом слове есть что-то склизкое, тайное, извивное… Даже сексуальное.
Анна захохотала.
— Представляю себе: два солипсиста в постельке, он и она, — Аннуля подмигнула Падову. — А недурственно: любовь между двумя солипсульками.
Падов завопил, протянув к ней руки: «Родная!» Он, так и причмокивая, просюсюкал это извивно-сексуальное слово: «Солипсулька!»

— Ничего не хочу слышать! — вопил Христофоров. — Вы обернули моего отца в идиота…
— Если конечно идиотом называть каждого, кто находится не в этом мире, — пискнул в ответ Игорек.

— Наша тварность может быть иллюзией; по существу это вера; решительно утверждать можно только то, что мы как будто не знаем откуда появились; поэтому мы имеем право, такое же как и вы, верующие в Творца, верить в то — ибо это для нас предпочтительней — что мы произошли из самих себя и не обязаны жизнью никому, кроме себя. Всё в «я» и для «я»!

Из кухни выползла девочка, онанирующая на игрушечном коне.

Порой, мельком, в бессвязной, почти подсознательной форме, проходили мысли, что во время самого убийства он вдруг увидит, что душа — иллюзия и вся его деятельность — только страшная забава. Но взамен точно откроется дыра в некую другую реальность и он увидит, что то, что было душой, есть лишь уловленное поле, смятый, искаженный луч какой-то бездонной, почти непонятной реальности, которая неприступна. И что он гонялся только за тенями.

Глаза томились и болели ненужностью иногда вдруг всплывающего мира.

Метафизический солипсизм ведёт к сексуальному

Извицкий считал, что человек, который владеет своим членом, владеет всем миром. Ибо весь мир, всё потустороннее и тайное для Извицкого болталось на ниточке секса.

— Какая вы уверенная, Клавуша, — полушутя обиделся Падов, — с вашим бы настроением в аду жить. И там не пропадёшь.

Теперь на него нашло странное состояние, которое для начала можно охарактеризовать как комплекс неполноценности пред Высшими Иерархиями.

Бывало присядет Толя где-нибудь на завалинке и поглаживая животик, задумается. О Высшем. И пытается проникнуть в «неизвестное сознание».

И всё время его куда-то тянуло: то вверх забраться на дерево, то вперед — в пространство…

К миру Петенька относился с подозрением, как к чему-то бесконечно оскорбительному, хамскому, и скорее готов был дать разорвать себя на куски, чем принять от мира что-нибудь существенное. Последнее для него было равносильно религиозному или скорее экзистенциальному самоубийству. Даже когда дул нежный весенний ветерок, Петенька настораживался, если замечал его.

А одной старушонке, соседке Жени, привиделось после разговора с ним явление, по её словам, ангела, и что ангел де подмигнул ей и сказал, что спасения не будет.

Попив чайку, они разговорились о потустороннем.

Падов с радостью видел, что Федора не страшит ничто эмпирически-загробное, так как его потустороннее лежит по ту сторону нашего сознания, а не по ту сторону жизни. Кроме того, в какой-то степени он был потусторонен самому потустороннему.

— И возмездия не боитесь! — воскликнул Падов, улыбаясь пивку.
— Какое там возмездие, — проурчал Федор. — А если и есть, так что ж из этого?…жизнь и так возмездие.

Чувствительной девушке, сидящей около него, казалось даже, что он думает животом, а голова у Федора так, для видимости. Он притягивал своим животом окружающих, как будто его живот был мертвенный храм, втягивающий в себя.