Интервью

— Я понимаю, что это нелепый вопрос… Но тебе, хищнику, «никогда не было жаль людей?
— Мне жаль тебя, — говорю. — Разве ты не заметил? И потом, вы, люди, тоже убиваете для еды. Тебе бывает жаль то живьё, которое ты ешь?
— Я не убиваю, — возразил он и слегка смутился.
— Ну да. Ты покупаешь мертвое мясо в магазине. Но ведь оно когда-то было живое, ему тоже, я полагаю, жить хотелось… тебя это не смущает?
Он не мог не начать спорить:— Все-таки, животные — существа бессознательные…
— Во-первых, большинство людей — тоже, — говорю. — Ты ведь не о разуме говоришь — об уникальности, о неповторимости, о том, что жертве больно, страшно, жить хочется… Думаешь, корове не больно и жить не хочется? И она не понимает, что такое смерть? Знаешь, она, быть может, не понимает, что такое молекулярный синтез или синхрофазотрон, но уж что такое «смерть, понимают все. Я — хищник, да. Принципиальной разницы между человеком и коровой не вижу, разве что от коровьей крови меня воротит — она с моей несовместима. И мне бывает жаль и тех, и других — поэтому я выбираю из стада тех, кого не жалко, или тех, на кого интересно охотиться.

Первого мужчину я убил из любопытства. Епископ к моему мэтру ходил, договариваться о реставрации каких-то старинных росписей в храме - так этот епископ на меня смотрел, как настоящая добыча, в транс входил, еле слышал, что Бонифатио говорит. Я здорово удивился; я глазам не поверил - еще не знал, что у людей встречаются такие экземпляры. Решил проверить: походил у него перед носом туда-сюда, по улыбался, сел напротив - убедился. Запах от него пошел совершенно недвусмысленный; человек в таких случаях сам себя чувствует охотником.

Я любил смотреть, как он работает, часами мог наблюдать, а он говорил, что я у него завелся, как кот, и что я - талантливый лентяй. И еще - что я идеальная модель, потому что бесконечно могу сидеть или лежать в удобной позе, неподвижно: я ведь выслеживать и выжидать приспособлен. Хорошо было. Я совершенно спокойно мог ходить на охоту, а к нему возвращаться отдыхать. Он за мной не следил и ни в чем меня не подозревал, но, вот смех-то, говорил, что видок у меня бесовский. Милый, но бесовский. Искусительный. И мэтр, глядя на меня, будто догадывался о чем-то.
А потом стал демона с меня писать. "Ты, - говорил, - потрясающе смотришь на людей - так и дворянин посовестится. Ты, сынок, бесстыжий, как кошка, и такой же храбрый".

Женщинам, кстати, как я тогда заметил, ужасно нравилось, когда я к ним прикасался. Они совсем уж таяли, лезли прямо на клыки - бери голыми руками, разве что мне было не особенно приятно глядеть, как они катаются и вопят, будто кошки в марте. Людей такие вещи цепляют за инстинкт, но меня-то - нет, я только ради эндрофинов старался. Они мне сами подробно объяснили, где у них чувствительные места; странное было ощущение, что-то среднее между удовольствием и брезгливостью.
Кое-где они приятные на ощупь, а кое-где... гм-м... мягко говоря, довольно сомнительные. Мне их физиологию инстинкт никак не украшал. Но возиться все равно стоило, потому что они становились вкусными на диво. Это как люди говорят: не разбив скорлупу, не приготовишь яичницу.