Счастливчик Джим

Ошеломил его не эффект двойного разоблачения, ибо диалог получился совершенно в стиле Уэлча — нет, Диксона пугала перспектива озвучить название статьи. Название было идеальное — вся бессмысленность, вся пустячность темы, вся похоронная процессия нагоняющих сон фактов, весь псевдосвет, проливаемый на псевдопроблемы, кристаллизировались в этом наборе слов. Диксон прочел — или начал читать — десятки подобных статей, однако своя казалась ему хуже большинства чужих по причине тона, взятого с первых строк, тона, в теории не оставляющего у читателя сомнений в значимости подобного текста для исторической науки. «С учетом необъяснимого факта замалчивания этой животрепещущей темы» — вот как она начиналась.

Диксона мучило другое – необходимость произнести вслух название статьи, которую он написал. Это было превосходное название. В нем, как в зеркале, отразилась пустота и бессодержательность самой статьи, вся эта похоронная процессия смертельно скучных фактов, однообразно нанизанных друг на друга, и тот псевдонаучный свет, который они проливали на псевдонаучные проблемы. Диксону приходилось читать и перелистывать десятки подобных статей, но его собственная казалась ему хуже всех – столько в ней было педантичного самодовольства. "Подходя к рассмотрению этого столь незаслуженно оставляемого в пренебрежении вопроса…" – так начиналась статья. Он отлично знал ей цену, и притом с самых различных точек зрения. С одной стороны, статья его не заслуживала ничего, кроме нескольких крепких и нецензурных словечек; с другой – она была вполне достойным результатом того тупого и чудовищно скучного подбора малозначащих фактов, который ее породил.

тем временем в дверном проеме возник Аткинсон. Как обычно, особенно по утрам, выражение его лица и поведение в целом подразумевали, что с Бисли и Диксоном он незнаком и в настоящий момент не имеет намерения завязывать какие бы то ни было отношения. Нынче утром он больше обычного походил на Чингисхана, замышляющего чистку в рядах своих военачальников. Аткинсон остановился у стула, окатил его презрением, постоял, щелкая языком и театрально вздыхая, как покупатель, которого медленно обслуживают. Взгляд темных, непроницаемых глаз переместился на стены, заскользил неспешно, задерживаясь на каждой фотографии, приговаривая равно всех и все, что было дорого сердцу мисс Катлер: племянника в форме младшего капрала казначейской службы сухопутных войск; двух малюток двоюродной сестры; загородный дом бывшего хозяина с кабриолетом во внутреннем дворике; агрессивное платье подружки невесты по моде времен Первой мировой. Возможно, Аткинсон полагал, что масштабы нанесенного оскорбления можно уменьшить, если разделить яд на четыре порции, в соответствии с количеством преступных снимков. Все так же молча он, однако, занял свое место за столом, расположил волосатые ручищи ладонями кверху и стал ждать яичницы. До хлопьев Аткинсон никогда не опускался.