Орлы смердят

Нууууу я не знааю!!!! (капризно, мигренисто, стервозно, истерично, лошадь и немного нервно, «Захаааар!» - как прочтёте уж) Я не знаю кто такой Лутц Бассман, он же Антуан Володин, он же Мануэла Дрегер, он же.. Изольда Меньшова.. она же Валентина Понеяд (а ну-ка проверь). Никого не знаю, но мне уже никто не нравится, особенно учитывая, что они все живут в одной голове. Не знаю в чьей! Но им явно тесно — и они хотят вторгнуться в мою, провести зачистку, выжечь напалмом мирное коренное население в стадии гомеостаза и воцарить там ПОСТЭКЗОТИЗМ! Я не знаю, что это! Пжалста, нинада! Я не знаю зачем столько восклицательных знаков! (годовой лимит почти исчерпан, и где мне их брать теперь? Под 11% у Маяковского?! Больно жирно. Да и не разговариваем мы с ним давно) И если б я знала, что из бэд-трипа положено выходить через такую вот книжку, я б ещё недельку не выходила, пока не откроется другой портал. Но я ж не знала! А теперь уж все схлопнулось — назад дороги нет — позади зеркало тарковского, зона стругацкого (или наоборот) и пепел каутского стучит в сердце. Вся в саже, прахе, тлене, мазуте, тухлой и глухой сталкерской воде птичьем помёте, всклокоченных вонючих перьях, и радиационный след стелется — но по эту сторону добра и зла. Соблюдайте дистанцию!

Уф, попустило.. Теперь другие знаки. На самом-то деле, мне обычно начхать на авторские права. Авторское дело маленькое: поставил точку и всё — текст уже тебе не принадлежит. В лучшем случае издательству «Вечность» (А какие там, позволь спросить, гонорарные ставки? - как справедливо интересуется писатель А. Волос). Поздно приходить к читателю в кошмарах и комментариях на тему, что ты там хотел сказать, а тем более приводить с собой толпу своих доп. сущностей (в очередь, сукины дети!) — мы уж теперь сами как-нибудь тут. Творец, висящий над душой, не очень-то позитивно влияет на свободу воли, да и незамутненное восприятие события-текста тоже. Но перед нами случай особый, то есть рядовой для совриска: смотришь ты, допустим, на картину (арт-объект) в прохладном гулком лофте, и вариантов развития мысли количество ограниченное. Раз: нихъя не понятно, но очень интересно. Два: я тож так могу. Вот так вот все не-хочу-думать-чем чёрным забрызгать, а сверху чучело птички приколотить. И надпись: «Это не птичка». И подпись: ….Но тут набежит перепуганный искусствовед: «Не-не, так нельзя, - говорит, - надо чтоб имя было «культурно гибридное», а то как же тогда «расшатать решётки языков ради торжества и провала, провала и торжества наднациональной литературы униженных и притесненных». Отойдите, гражданка, концептуализма на вас нет! Соблюдайте дистанцию. Подпись: Варвалия Лоденко, она же Лутц Бассман, она же Антуан Володин. Да, и вот вам буклет с комментариями. Точки мы не ставили — у Маяковского дорого брать.»

Зря я, конечно, тот буклет прочитала... Антуан Володин — буду, все же, считать его корневой сущностью, утомилась — картинки рисует до примитивности простые, хороший писатель: он пугает, а нам страшно. И душно. И липко. Хотя, казалось бы, что: обычный черный квадрат постапок. В потерянном во времени, в метапространстве и в пасти безумия безымянном мире — в мире живых позвоночных - есть телевизоры, а в них «ксенофобы-журналисты» ,«развлекатели-милитаристы» и белый шум, в двери то и дело звонят продавцы «Бардо Тхёдол» и карманных «Некрономиконов» («Не хотите ли поговорить о Говарде нашем Лафкрафте?» - спрашивают, должно быть), по искореженным напалмом развалинам скачут чумазые святые, выкрикивая непристойности, в гетто прячутся прекрасные недочеловеки - без крыльев, но с прочими монструозными мутациями — «самцы, самки или того хуже», последние «уйбуры», последние русские, ещё другие существа новой формации — в медицинских масках на брезгливых физиономиях, там малярийно-болотистые рынки органической еды на ином берегу — туда довезёт на пароме Ной-Харон, если сможешь доказать, что ты навозная муха, и вовсе не хочешь примкнуть к мировой революции и увидеть «начало эгалитристской эры», сям — приобретшие эшеровскую геометрию высотки на проспекте Братьев Самагон: с гнездами вонючих орлов на крышах — можно отгонять их, если сохранилось стремление к «социальной интеграции». Но надо торопиться — незримые «официальные гоминиды», с глухих, как крышка люка, небес то и дело бесцельно применяют загадочное оружие античеловеческой силы, после которого остаются только черное пространство между сном и смертью, сумрачное пустозвучье, тошнотворный хаос, химически стабилизированная жуть и омерзительно чавкающий под руками гудрон, в который ты неминуемо превратишься. Вжууух! Всё, не успел. Никто не успел. Вечность пахнет нефтью — какие уж тут гонорарные ставки?

Никто не успел. Никого не осталось. Сгорели все. Остались говорящая мертвая птица, говорящая неполиткорректная кукла, воспоминания, ведущие в никуда, и говорящий Гордон Кум (он тоже не успел), который их вспоминает, медленно погружаясь в мерзкую жижу, которая была его семьей, которая была его друзьями, которая была его домом, которая была его городом, которая была его жизнью, которая смерть, которую вспоминает Кум. Валяется в смерти, копается в смерти, в постэкзотическом бреду извазюкивается в смерти с головы до ног. Эх, помыться бы! Но нельзя — и не потому что клише, вода ядовита или Андрей Арсеньевич не позволяет — мёртвые обидятся, неуважение к мёртвым. Мёртвых надо старательно размазать по себе и рассказать эту книжку: всё в этой книжке — сказки для мёртвых. Даже не сказки — анекдоты и побасенки, чтобы рассмешить мертвецов. Мёртвым лишь бы поржать.. Не, ну а чё? Никаких других забот не осталось мёртвым: мертвецов — и тех хоронить не надо уже. Поздно. Никто не успел. А теперь сказка.

Долгий-долгий план. Голоса за кадром нет. Ветра тоже.

И вот стоишь в сумерках и с буклетом — а там мелкий шрифт, не видно дальше. Драгоценный искусствовед, разъясните, пжалста, пока я не влезла в препинательные долги, а? Совершенно непонятно мне зачем Лутц Бассман, он же Ольга Зайонц, подвергает своё дегенеративное человечество всем этим превратностям апокалиптического восторга, если заранее решил — быть вам всем смердящей лужей, без вариантов ваще? Грозное предупреждение? Антивоенный манифест? Но, позвольте, что за антивойна может быть у самоназванного «воина-поэта»? Тогда война? Но за и против кого? Ни та, ни другая сторона: ни окончательно выродившееся добро, ни офигевшее сверхчеловеческое зло — не вызывают желания немедленно примкнуть или хотя бы посочувствовать. Ну разве что на уровне: «было живое — стало мертвое, было твёрдое — стало жидкое и газообразное». Трансгуманистическая война? Тогда какие будут рац. предложения? Не будет? Океееей….А птичку зачем приколотили? Птичку жалко. Или это не птичка?
Или вот ещё вопрос (влезла-таки), и идите уже, куда шли: Антуан Володин - он переводчик с русского на французский — не мог сам свою книжку обратно перевести? Кто такой Валерий Кислов — он же? Не очень-то постэкзотично.

«Разбирается в русской литературе»… А я растворяюсь в кислоте, хуле… Как и любое белковое позвоночное.

Конец. Точка.

Гордон Кум пришёл в город, который сгорел до основания. «Там, где, раньше находился город, теперь расстилалась бесконечно уродливая бугристая угольная равнина». В этом городе погибла вся его семья: Мариам Кум, Сария Кум, Иво Кум и Гурбал Кум. Гордон Кум умирает. Умирая, он разговаривает с куклой-голливогом и умершей малиновкой.

На руинах города звучат истории мёртвых и умирающих этого вымышленного мира. Мир состоит из городов, подвергаемых постоянным бомбежкам и зараженных радиацией. Большинство людей живёт или жило в гетто. Были люди и недолюди.

Каждая глава о разном и в разных стилях. Глава «13. В память о Марио Грегоряне» напомнила мне книгу Джона Стейнбека «Гроздья гнева» своей неприкаянностью и беспомощностью человека перед ударами судьбы, а ощущения от чтения главы «15. Чтобы рассмешить Мариаму Кум» похожи на образ Макондо из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» муссонами и плотской любовью. Есть главы развивающие основную тему – это «Пепел» с умирающим или умершим Гордоном Кумом. Есть второстепенные, которые встречаются только один раз и являются обрывком истории, одной идеей, которая ждёт реализации или уже реализована в литературной форме. И не обязательно, что истории об этом мире. Это может быть сон главных героев, их кошмар, выдуманный мир или голоса в голове.

Если сравнить с музыкой, то форма романа «Орлы смердят» похожа на рондо. Главная тема «Пепел» и множество эпизодов, чтобы «рассмешить» детей, «развлечь» взрослых и помянуть тех и других. Некоторые главы похожи на темы с вариациями. Основная тема повторяется, но каждый раз добавляются новые оттенки и история обрастает подробностями. Иногда смысл истории меняется на противоположный, что удивляет и поражает. Фрагмент темы с вариациями:

Читать роман «Орлы смердят» - это как «шагать среди смерти, шагать по смерти, шагать внутри смерти» и слышать голоса, голоса, голоса.

Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.

Я хочу исполнить реквием.
Я хочу исполнить реквием по живым и мертвым.
Я хочу исполнить реквием по живым, пока они мертвы, и по мертвым, пока они живы.
Я хочу исполнить прекрасный и полный горечи реквием по живым, которые еще мертвы, и по мертвым, которые еще живы.
Я очень хочу исполнить вместе с малиновкой и голливогом прекрасный и полный горечи реквием по живым, которые, стоя на страже этого города, разрешили мне умереть, и по мертвым, призраки которых все еще бродят по городищу.
Я очень хочу исполнить вместе с малиновкой и голливогом прекрасный и полный горечи реквием, в память о живых и мертвых, чтобы рассмешить их, чтобы они, вне зависимости от своего статуса и самоощущения, знали, что их помнят и могли посмеяться, даже если смеяться особенно не над чем, даже если малиновка и голливог — труп птицы и кукла, с которыми я веду и буду вести беседы собственным голосом, пока какая-то субстанция не поглотит меня полностью, не заберет в мир мертвых или не выдернет из мира живых, пока я не причалю к одному из берегов, я буду говорить так, будто я жив и мертвы все вокруг, так, будто я мертв и живы все кругом.
Я очень хочу исполнить, хотя, по правде сказать, уже исполняю, и мертвая малиновка и чудом уцелевший голливог исполняют вместе со мной моими голосами, реквием, ужасный и полный радости, в память обо всех и о себе, чтобы рассмешить живых, мертвых и себя, зависшего между жизнью и смертью, смотрящего из мира пока еще живых в мир погибших, где погибла Мариама Кум, где погибли трое ее детей, где пока еще жив Гордон Кум, хотя и он уже почти причалил на той стороне, и нельзя сказать точно, закончено ли его путешествие, сможет ли он бросить якорь или продолжит скитаться по этому миру, который больше не существует, в котором есть лишь истории и воспоминания, в которых есть только смола и мертвые тела, которым никогда больше не стать живыми.
Послушайте, как я исполняю реквием.
Я исполняю его для вас.

Здесь когда-то был странный мир.
Здесь когда-то был странный мир, в котором жило много хороших людей.
Здесь когда-то был странный мир, в котором счастливо и не очень жило много хороших и не очень людей.
Здесь когда-то очень давно, до того, как все стало смолой, был странный и живой мир, в котором счастливо и не очень жили хорошие и не очень люди, у каждого из которых была своя история, не всегда понятная и никогда не законченная, но та, что должна быть рассказана вслух.
Здесь когда-то, не так уж и давно, но все еще до того, как все стало смолой, был странный и живой мир, который сейчас стал простым и мертвым, в котором счастливо и не очень жили люди с крыльями и без, скорее не очень, чем счастливо, жил человек, в чьей голове говорил женский голос, но что с ним сталось мы не знаем, здесь напряженно и несчастно стоял в тени вокзала человек, которого всеми силами пытались выманить, но он пытался не сдаваться, и еще множество людей, у каждого из которых своя история, которая достойна быть рассказанной вслух, и пусть она не окончена и никогда не будет окончена, хоть и кажется, что смола была концом всех этих историй, но малиновка будет говорить, кукла будет говорить, Гордон Ким будет говорить до тех пор, пока в память не врежется мемориальная доска с выбитыми на ней именами тех, кто здесь сгорел, здесь упал, здесь стал пеплом и смолой.
Здесь когда-то был мир, а теперь нет ничего.

Жил на свете Лутц Бассман.
Жил на свете Лутц Бассман, который на самом деле не существовал.
Жил на свете Лутц Бассман, который на самом деле не существовал, а вместо него существовал Антуан Володин.
Жил на свете Лутц Бассман, который существовал в веренице других несуществующих авторов, каждый из которых есть более-менее существующий Антуан Володин, который существует скорее менее, чем более, и держит в ежовых рукавицах целую плеяду несуществующих авторов, каждый из которых выпускает литературные произведения в удобном им графике, но за всех них отвечает Антуан Володин, который не является Лутцем Бассманом или Марией Самарканд, но при этом существуют они лишь в его голове, но он не то, чтобы Билли Миллиган, но и не то, чтобы совсем не он.
Жил на свете Лутц Бассман, который существовал и веренице других несуществующих авторов, которые пишут в странном жанре, совершенно непонятном и выворачивающем внутренности наизнанку, каждый из которых есть существующий Антуан Володин, который пишет и от своего лица не менее хлестко и отвратительно, держа в ежовых рукавицах не только плеяду несуществующих авторов, но и читателя, который шаг за шагом погружается в литературное произведение как в смолу, и нет разницы, это Лутц Бассман или Мария Самарканд, и где они на самом деле существуют и при чем здесь Билли Миллиган, просто автор делает что-то совершенно непохожее ни на кого, для того, чтобы вспомнить, для того, чтобы развеселить, для того, чтобы.
Лутц Бассман никогда не существовал, но его книги брали за живое.
И за мертвое тоже.

***
И умер Гордон Кум. Умер, сидя на чем-то на чем можно сидеть, превратившись в сгусток смолы. А теперь внимание, вопрос знатокам: если Гордон Кум умер, значит ли это, что он стал мертвым?
Знатоки не дают никакого ответа.
Телезрители получают очко и отказываются чревовещать правильный ответ.
Вся надежда на шар предсказаний, который, отвечая на поставленный вопрос, говорит:

СЕЙЧАС НЕЛЬЗЯ ПРЕДСКАЗАТЬ

А это значит, что в истории Гордона Кума, Лутца Бассмана и всех прочих малиновок точка еще не поставлена.

Странная книга, не могу сказать что это мой первый опыт встречи с Антуаном Володиным, были ещё Малые ангелы, уже там я познакомился с этим жанром - постэкзотизм, как его сам Антуан называет. Это такие рассказы с той стороны, как бы нашёптанные автору героями произведений. Нарратсы - так они назывались в Ангелах, здесь еще проскальзывает слово "сказни" но это я оставлю на совести переводчика.

Сами рассказы описывают мир постапокалипсиса, вернее притворяются им, как Гордон Кум, чревовещатель, говорит за мёртвую птицу и расистскую игрушку голливога. На самом деле этот мир аллегория посмертия, такое себе лимбо, где все уже давно мертвы, но не знают об этом, хотя намеки есть, Бардо Тодол, например. Но если Бардо показывает путь к прекращению рождения, то, что показывают сказни? Трудно сказать. Может они пытаются спросить у нас, а насколько живы мы сами?
Ну, на троечку
Такой вот нарратс.

В любом бреде можно найти гениальные фразы, мысли.
Но общий смысл будет непонятен.
Потому что не факт, что он - общий- вообще будет.
Вот такое же у меня впечатление от этой книги.

Только ты начинаешь проникаться, "дорога сворачивает куда-то не туда".
Давящая чернота. Смерть. Уныние.
Мрачное начало...Потом даже подумалось, что это рассказы... И даже потом становится понятно к чему все. Какая связь. И все равно неопределенность.

Мир до. Ужас. Мир после. Ужас. Нет никакого светлого луча. Ты попал в черную дыру чьего-то ада или безумия. Очень литературного. Из которого хочется поскорее сбежать.

Про орлов пронзительно. Всего доллар. Чтобы предать себя. А потом вернуться. Уже в конце.
Книга не проста.
И о ней можно долго говорить.
Или лучше не надо.
Потому что.

Мне не нравится этот автор. Мне не нравится этот жанр. Мне не нравится этот его мир.
Хочу на воздух.