Огни притона

— Зажгите свет, — призывал свет, — и заприте двери. Зал опустел — ушел последний зритель. Не подвергайте амортизации пленку понапрасну…

— Вы, наверное, воевали?
— И воевал и сидел. Воевал немного, полтора года. А потом трибунал, пятьдесят восьмая, Карлаг. Все, как у людей, ничего интересного.

— А за что сели?
— Ни за что, как известно, дают двадцать пять. А мне только десять.

Валера поставил на стол бутылку виски, распахнул окно и закурил американскую сигарету.
— Представляешь, Любаня, я тебе чуть двух французов не привел. Соскочили в последний момент. Законные мореманы, в чинах. — Вот этого не надо. Валера, заруби себе на носу — никаких иностранцев! У меня приличное заведение. Мне только МГБ не хватало. Мусоров я еще с божьей помощью прокормлю.

Аркаша выплеснул чай в раковину, быстро налил себе коньяку и выпил. Нога его дрожала, пятка выбивала об пол частую дробь. — Ну вот, какие глупости, — укоризненно пропела Люба, — кушай лучше повидло.
Аркаша рывком поднялся со стула, подскочил к Любе и стал слюнить ей плечо.
— Ай-ай-ай, — настоящие вундеркинды так себя не ведут, — увещевала Люба, мягко откидывая голову Аркаши, — ну что, что особенного, это сиська, как у мамы…

— Ну, ты даешь — сердился Валера, — кто ж так делает! Ты сообрази, она ниже тебя во всех отношениях, и по развитию и по положению. Она просто старая хуна. А ты какой-никакой вундеркинд. Только гениальность не в том, чтобы ходить с опухшими бейцами. А хочешь романтики — завали ее где-нибудь на диком пляже в кустах барбариса. Еще спасибо скажет, ей уже ловить нечего на старости лет. А тебе через полтора года в армию, как ты будешь людям в глаза смотреть…

Вошла соседка с верхнего этажа.
— Ради Бога, извините Эля Исааковна, я на минутку, не беспокойтесь, у меня к вам огромная просьба. Что, товарищ Заславский спит? Ай-ай-ай, так я тихонько, можно на кухню? Представляете, к нам приехали родственники из Джанкоя. Вы не были в Джанкое? Я тоже. Говорят, это что-то! Вишня — даром, черешня — даром, а абрикоса — так вообще даром!

Люба беспокойно поглядывала в окно: ночью был дождь и сейчас с хмурого неба падали грязные ватки облаков, цеплялись за деревья, мутили в лужах воду. В такую погоду нечего делать на море, даже Адаму. Люба не видела его уже неделю, и было на сердце какое-то неудовольствие.

В ванной случилась беда — Люба случайно смыла в отлив паучка, жившего все лето под раковиной. Она села на край ванны и заплакала. За что? Бегал себе по трубам, свисал на паутине с веревочки, плясал на фаянсе, разве что рожи не корчил. Не было ближе его…
Люба испугалась этой мысли, вытерла глаза.

В магазине Аркаша, со знанием дела, осматривал полки.
— Кисляк брать не будем, — заявил он. — Давайте купим Таврического портвейна. Или мадеры. Деньги у меня есть, не беспокойтесь. — И откуда у юного музыканта деньги? Хотя, с твоими пальцами, хоть сейчас в щипачи. Только не вздумай, за это больно бьют.

— И что будет при капитализме? — заволновалась Люба.
— Много чего будет, да мало чего останется.

А пацанчику своему ты найди какую-нибудь чистенькую девочку, а то вот-вот лопнет.
— Где они, эти девочки, — уныло ответил Роман Борисович. — В прокуратуре?

На плоском берегу стеклянного лимана кишели бесполые обнаженные тела, покрытые сизой коркой, и свеженамазанные, черные, и пестрые, с облупившейся грязью и розовыми пятнами кожи. Эти люди давно признали себя больными и держались кучно, не стесняясь болтающихся грудей, дряблых задниц и перепачканных мужских гениталий. Некоторые из них белели в мелкой лужи крепкой ропы.

Ливень, прошедший ночью, к утру превратился в сирый, коротко стриженный, арестантский какой-то дождик.

— Слышишь, Нюра, выпиши мне кабаков, центнер что ли…
— Самовывозом? — строго спросила Нюра.
— Ну да… наверное…
Нюра пощелкала костяшками, и назвала сумму.
— В два раза дороже, чем на Привозе, — ахнула Люба. Деньги были небольшие, но Любе не нравилось, когда ее держали за фраера.

Оказывается, купаться можно не только в море, но и в небе, так же слегка укачивает, зато можно не шевелиться.