Кандид, или Оптимизм

– Скажите, сударь, вы тоже король?
– Нет, господа, и не стремлюсь к этой чести.

- Какой демон властвует над землей?

– Что такое ваш подлунный мир? – восклицал Кандид...
– Нечто очень глупое и очень скверное, – отвечал Мартен.

– Вы хорошо знаете англичан? Они такие же безумцы, как французы?
– У них другой род безумия, – сказал Мартен. – Вы знаете, эти две нации ведут войну из-за клочка обледенелой земли в Канаде и израсходовали на эту достойную войну гораздо больше, чем стоит вся Канада.

– Поскорее бы мне выбраться из страны, где обезьяны ведут себя, как тигры. Я видел медведей на моей родине, – людей я встречал только в Эльдорадо. -(Кандид).

(В стране Эльдорадо). Никогда он не ужинал вкуснее и не бывал в обществе столь остроумного собеседника, каким оказался его величество. Какамбо переводил Кандиду остроты короля, и даже в переводе они сохраняли свою соль. Это удивляло Кандида не меньше, чем все остальное.

(В стране Эльдорадо). Кандид попросил показать ему, где у них заседает суд; ему ответили, что этого учреждения у них нет, что в Эльдорадо никого не судят. Он осведомился, есть ли у них тюрьмы, и ему сказали, что и тюрем у них нет. Более всего удивил и порадовал Кандида дворец науки с галереей в две тысячи шагов, уставленной математическими и физическими инструментами.

(В стране Эльдорадо). - Один англичанин, некий кавалер Ролей, даже приблизился к нашим границам около ста лет назад, но так как мы окружены неприступными скалами и пропастями, то вплоть до настоящего времени нам нечего было бояться посягательств европейских народов, которыми владеет непостижимая страсть к грязи и камням нашей земли и которые, дабы завладеть ими, готовы были бы перебить нас всех до единого.

– Вы, следовательно, не верите в свободу? – спросил чернявый.
– Ваша милость, извините меня, – сказал Панглос, – но свобода может сосуществовать с абсолютной необходимостью, ибо необходимо, чтобы мы были свободны, так как, в конце концов, обусловленная причинностью воля…

– Если вулкан находится в Лиссабоне, то он и не может быть в другом месте; невозможно, чтобы что-то было не там, где должно быть, ибо все хорошо. -(Панглос).

Париж – это всесветная толчея, где всякий ищет удовольствий и почти никто их не находит

голландские жрецы, которые обратили меня в свою веру, твердят мне каждое воскресенье, что все мы -- потомки Адама, белые и черные. Я не силен в генеалогии, но если проповедники говорят правду, мы и впрямь все сродни друг другу. Но подумайте сами, можно ли так ужасно обращаться с собственными родственниками?

все в жизни обманчиво и превратно

Минута, когда люди обретают друг друга, и минута, когда расстаются, – две значительнейших эпохи в жизни человека, говорит великая книга Зенд.

...– неужели и вы тоже несчастны, вы, делающий столько добра?
– Во сто раз несчастнее тебя, – отвечал Задиг.
– Возможно ли, – продолжал недоумевать простак, – чтобы дающий был несчастнее берущего?
– Дело в том, – отвечал Задиг, – что твое главное несчастье заключается в нужде, а виною моих бед – мое же собственное сердце.

Говорят, что при виде чужого горя люди чувствуют себя менее несчастными; по мнению Зороастра, дело тут не в себялюбии, а во внутренней потребности. К несчастному человека влечет в таких случаях сходство положений. Радость счастливца была бы оскорбительной, а двое несчастных – как два слабых деревца, которые, опираясь друг на друга, противостоят буре.

Картина нравится мне только тогда, когда при взгляде на нее я словно созерцаю самое природу, но таких картин не существует.

Чтение возвышает душу, а просвещённый друг доставляет ей утешение.

Страсти - это ветры, надувающие паруса корабля. Иногда они его топят, но без них он не мог бы плавать. Желчь делает человека раздражительным и больным, но без желчи человек не мог бы жить. Все на свете опасно - и всё необходимо.

Самолюбие - это надутый воздухом шар, и, если его проколоть, из него вырываются бури.