Машенька

Кто бреется, тот каждое утро молодеет на день. Ганину сегодня казалось, что он помолодел ровно на девять лет.

...но долго еще в этих сложных стеклах дотлевали красноватые зори - наш человеческий стыд.

Не брезговал он ничем: не раз даже продавал свою тень подобно многим из нас.

«Машенька», – опять повторил Ганин, стараясь вложить в эти три слога всё то, что пело в них раньше, – ветер, и гудение телеграфных столбов, и счастье, – и ещё какой-то сокровенный звук, который был самой жизнью этого слова. Он лежал навзничь, слушая своё прошлое.

Звёздное небо между чёрных тополей было такое, что хотелось поглубже вздохнуть.

Странно должно быть вам это вспоминать. Странно вообще вспоминать, ну хотя бы то, что несколько часов назад случилось, ежедневную – и всё-таки не ежедневную – мелочь.

И куда всё это делось, где теперь это счастье и солнце, эти рюхи, которые так славно звякали и скакали, мой велосипед с низким рулём и большой передачей? По какому-то там закону ничто не теряется, материю истребить нельзя, значит, где-то существуют и по сей час щепки от моих рюх и спицы от велосипеда. Да вот беда в том, что не соберёшь их опять, – никогда.

Обои – белые, в голубоватых розах. В полубреду, бывало, из этих роз лепишь профиль за профилем или странствуешь глазами вверх и вниз, стараясь на задеть по пути ни одного цветка, ни одного листика, находишь лазейки в узоре, проскакиваешь, возвращаешься вспять, попав в тупик, и сызнова начинаешь бродить по светлому лабиринту.

Лежишь, словно на волне воздуха; еще, правда, побаливает селезенка, и выписанная из Петербурга сиделка трет тебе язык по утрам -- вязкий после сна -- ватой, пропитанной портвейном.

«Вольным заморским гостем он разгуливал по басурманским базарам, - все было очень занимательно и пестро, но, где бы он ни бывал, ничто не могло в нем ослабить удивительное ощущение избранности. Таких слов, таких понятий и образов, которые создала Россия, не было в других странах, - и часто он доходил до косноязычия, до нервного смеха, пытаясь объяснить иноземцу, что такое «оскомина» или «пошлость». Ему льстила влюбленность англичан в Чехова, влюбленность немцев в Достоевского.»

«Со всех сторон возникали вокруг Мартына новые люди, туманности рождали миры, и вот получало определенные имена и облики все русское, рассыпанное по Берлину…»

Вот меня в юности мучило желанье путешествовать, пожирать свет Божий. Осуществилось, нечего сказать...

«Лева, вот я уже в Полтаве целую неделю, скука адская. Не знаю, увижу ли я вас еще когда-нибудь, но мне так хочется, чтобы вы все-таки не забывали меня».

«А завтра приезжает Машенька, - воскликнул он про себя, обведя блаженными, слегка испуганными глазами потолок, стены, пол. - Завтра же я увезу ее», - подумал он с тем же глубоким мысленным трепетом, с тем же роскошным вздохом всего существа.

Он написал ей в ту же ночь - об этой звезде, о кипарисах в садах, об осле, ревущем утром за домом, в татарском дворе. Он писал ласково, мечтательно, припомнил мокрые сережки на скользком мостике беседки, где они встретились.

Столы, стулья, скрипучие шкафы и ухабистые кушетки разбрелись по комнатам, которые она собралась сдавать, и, разлучившись таким образом друг с другом, сразу поблекли, приняли унылый и нелепый вид, как кости разобранного скелета.

Он замер, занятый тихими и дивными мыслями. Он не сомневался в том, что Машенька и теперь его любит.

Это было не просто воспоминанье, а жизнь, гораздо действительнее, гораздо «интенсивнее» - как пишут в газетах, - чем жизнь его берлинской тени. Это был удивительный роман, развивающийся с подлинной, нежной осторожностью.