Цитаты из книги Owls Do Cry

Все так, за исключением того, что моя мать умерла, а завтра умру и я, когда снег пойдет крест-накрест, чтобы заштопать воображаемую расщелину моего мира.

Они носят халаты из красной фланели, как будто бог или дьявол купили материк из ткани и ходили с ножницами от берега к берегу, чтобы вырезать множество мертвых силуэтов сумасшедших мужчин и женщин, и тканевый флаг в форме солнца развевается в их единственном небе.

Тем не менее им говорят, что в девять часов все будет хорошо. Их ослепят, а потом тень сползет с их глаз, чтобы они могли видеть лишь свою тарелку, свой чай, свою сигарету; чтобы вросли в землю как дом и вечно смотрели на свой задний двор.

Мне приснился дом в тысячу этажей
С тысячей окон и тысячей дверей,
Только наших там не было, дорогая,
Только наших там не было.

И мы идем, как Тесей или мусорщик в лабиринте, с нашими воспоминаниями, размотанными на нити из шелка или огня; и неизвестно какой силой убивая минотавров нашего вчерашнего дня, мы снова и снова возвращаемся к рождению нити, в наше Где.

Между прочим, начиная вести дневник, я обещала писать и о своем внутреннем мире. Интересно, говорила ли я что-нибудь о своем внутреннем мире? А вдруг у меня нет внутреннего мира?

—Хочу что-нибудь бросить, хочу что-нибудь ударить, хочу что-нибудь сделать?
—Что, Эдди?
—Не знаю. Что-нибудь большое. Поцелуй меня.

—Кстати, ты что-нибудь знаешь о сердцебиении?
Дафна ответила отрицательно, понимая, что от нее этого ждут.
—Ну, если ты танцуешь с правильным партнером твое сердце бьётся в так его.

Розы больше не растут в садах, а растут на скатертях, подушках, каминных экранах и ковриках, где красные и зелёные шерстяные черви пронзают их лепестки и разъедают их сердце, словно рак.

Тоби, я дам тебе булку голубого воздуха из пшеницы, которая растёт в небесах, и опустошу моря ради райской отмели любви, и когда ты умрёшь, я скажу, что ты жил в полумире, в микроскопическом местечке с надкусанными апельсинами, похожими на отравленный закат, где ни ветер дующий только вперёд, ни путь обратно, направляемый спелым плодом ночи, не в силах накормить или исцелить тебя.

Веру глазами не увидишь, и всё же она должна помочь, как ветерок, разглаживающей складки на школьной форме...

Входя в унылую и неопрятную кухню, он подумал, что миром всё-таки правит коммерция, даже смерть покупается и продаётся, и мир для смерти полный банкрот.

Мир стоит на месте, как горящая, испорченная пластинка, и мир пуст,
бело-голубой мешок, пустой, в нём нет людей, кроме миссис Уизерс и Цыпки в дальнем углу,
и мешок наполняется птицей на сливовом дереве, и словами пекаря: Вы получили в выходные свой хлеб?
и часами, которые, удушливого тикая, прыгают в мешке по кругу, гудят пчелиным роем и никогда не выйдут на свободу.

Черви все еще поедали желтые страницы, покрытые слоем пепла, и ее выбросили, потому что язык книги стал непонятным, а люди больше не могли ее прочесть и найти дорогу в ее мир. На обложке крупными буквами значилось «Братья Гримм».

И все же часы – это время, а время потеряно, оно обанкротилось, не успев начаться.

Шерсть стала реальной, существом, которое прокладывало себе путь через их жизнь наяву и сновидения, и теперь пришел их отец, чтобы порезать чудовищный сон на куски и убить полюбившийся им и ставший желанным страх.