A Rose for Ecclesiastes

Я был Рембо с его гашишем, Бодлером с настойкой опия, Эдгаром По, Де
Куинси, Уайльдом, Малларме и Элистером Кроули одновременно. В эту секунду
я стал моим отцом в его темной сутане, сливавшейся с темнотой кафедры, а
звучание вздохов органа переросло в бешеный вой ветра.
Она была крутящимся флюгером, крылатым распятием, парящим в воздухе,
тонкой бечевкой, на которой развевается яркий шелк... Плечи ее были
обнажены, а правая грудь поднималась и опускалась, подобно полной луне,
взошедшей на небосклоне, и розовый бутон соска то появлялся на мгновение,
то исчезал вновь. Эта музыка была возвышенной, как речь Иова в споре с
Богом. И танец ее был божественным ответом в споре.

Я зажег настольную лампу и поискал среди книг карманную библию.
"Суета сует, говорит Проповедник, суета сует,- все суета! Что пользы
человеку..."
Мои успехи, казалось, сильно удивили М'Квайе. Она взирала на меня с
противоположной стороны стола, как сартровский Иной. Я бегло читал главу
из книги Локара и, не поднимая глаз, чувствовал плотную сеть, сотканную ее
взглядом вокруг моей головы, плеч и пальцев, листающих страницы.
Возможно, она оценивала прочность сети и размер попавшей в нее рыбы?
Но зачем? Книги умалчивали о марсианских рыболовах. Особенно о мужчинах. В
них говорилось, что однажды некий бог по имени Малан плюнул или сделал
нечто неприличное (в зависимости от версии), и после этого жизнь, подобно
болезни, зародилась в неорганической материи. В них говорилось еще, что
движение было первым законом жизни, первым ее танцем, и этот танец был
единственным разумным ответом неорганическому... танец есть средство
оправдания жизни, ее становление... а любовь - это болезнь органической
субстанции - и, значит, субстанция неорганическая?..