Цитаты из книги Элементы средневековой культуры

При этом постоянном напряженном всматривании в видимый мир, для того чтобы прозреть его невидимую сущность, при неустанном сопоставлении земного и небесного в конце концов стирается грань, разделяющая оба мира. Взор то и дело переносится с земли на небо, с неба на землю, и в результате различие двух порядков как-то перестает ощущаться. На символы переносятся свойства символизируемого в такой полноте, что символ не только становится объектом поклонения, но и наделяется силой, присущей тому, что он символизирует. Отсюда склонность приписывать некоторым вещам, символам par excellence, особую, магическую силу20. И это присуще не только вульгарному мышлению, характерно не только для народного полуязычества. ... В соответствии с этой тенденцией находится обратная: на символизируемое переносятся свойства символа.

Каждой категории объектов какого-либо вида соответствует особый объект — родовое понятие; именно объект, ибо, хотя мы не видим и не осязаем понятий, хотя они не даны нам в опыте иначе, как в своих частичных обнаружениях, в явлениях, они обладают бытием не менее реальным, чем бытие предметов опытного мира. Первый — опытный — мир служит в своей совокупности образом, символом второго, сверхопытного, занимая по отношению к нему подчиненное положение. Каждый элемент опытного мира является символом соответствующего элемента второго. И вместе с тем каждый объект — принадлежит ли он к первому или ко второму миру — служит символом высочайшего, предельного объекта, всеохватывающего единства, совершеннейшей реальности — Божества, которое является источником всех прочих реальностей и, будучи отражено в бесчисленных символах, само уже не символизирует более ничего и обладает бытием в себе. Всякая вещь, в той или иной степени нося на себе отпечаток Божий, тем самым служит — militat, ministrat — Богу; и родом «службы», степенью и важностью ее определяется ее место в мире. Символизм и иерархизм — такова формула средневекового мировоззрения, и такова формула всей средневековой культуры.

Все, что составляет область культуры, в чем проявляется человеческое творчество, к какой бы сфере его мы ни обратились, — носит на себе отпечаток нашего отношения к тем данным непосредственного восприятия, из которых слагается наше представление о реальности, нас окружающей. Наше познавание мира — в такой же степени творческий акт духа, как и построение мира человеческих ценностей. И в том, и в другом случае сказываются в каждую эпоху одни и те же свойства человеческого духа, одни и те же формы и приемы мышления, и эта общность и составляет внутреннее единство эпохи, то, что обусловливает ее неповторяемое своеобразие. Этот дух эпохи, Zeitgeist, обнаруживается одинаково во всех ее продуктах. В праве и в морали, в религии и в искусстве, в устроении своего гражданского и государственного быта, своего домашнего обихода — субъект раскрывает себя, воплощает во внешних формах свою внутреннюю сущность и обогащает данный ему мир результатами творческой переработки тех элементов, которые он воспринял от него. Таким образом, и подсознательное упорядочение, приведение в некоторую связь непосредственно данного бесформенного многообразия действительности, и направленное волей созидание ценностей, отвечающих поставленным личностью целям, суть две стороны одного и того же процесса преодоления субъектом хаоса собственных переживаний.

Социализм — последняя разновидность специфически средневекового исторического понимания. В новом обличье в построениях социалистов перед нами предстает все та же старая философия истории, сводящая весь исторический процесс к неустанной борьбе «злых» и «добрых», безусловно злых и безусловно добрых. Место церкви угнетенной и воинствующей заменяет угнетенный и воинствующий пролетариат. Ему противопоставляется «мир» (правящие классы), с которым у пролетариата нет ничего общего, которого интересы во всем противоположны интересам пролетариата, над которым пролетариат призван восторжествовать (ecclesia triumphans!), чтобы уничтожить его как «мир» и «принудить внити» (compellere intrare) его членов в лоно единого, внутренне абсолютно целостного социального союза. Приемы и навыки мышления, нажитые в культурной среде, давно исчезнувшей, продолжают влачить посмертное бытие и оказывать воздействие на наше миропонимание.

Культура, оторванная от «жизни», не зависящая от окружающих условий, от «среды», ничем не связанная с историческими обстоятельствами, везде одинаковая, как бы не подвластная времени и пространству, — та единственная культура, которую в состоянии представить себе средневековье, связанная с вечно пребывающей в своем существе и не изменяющейся церковью, — сама мыслится неизменной и вечной. Она может нарастать и убывать, но качественно она такова, какой всегда была, и останется такой на будущее время.

Августиновой философии истории недостает главного — истории. Напротив, историчность мышления в высшей степени присуща мистическому богословию позднего средневековья. Мистики перерабатывают в духе историзма идейное наследие Августина и вливают в созданные им формы новое содержание. Вековечное состязание двух градов они обращают в процесс вырастания Божьего града непосредственно из земного, и в этом им раскрывается новый смысл мировой истории, подобно тому как смысл личной жизни они видят в вырастании Бога непосредственно из глубин человеческого духа, в противоположность Августину, потрясенному зрелищем пропасти, отделяющей его от Бога; и в соответствии с этим завещанную Августином форму «исповеди» и «монолога» они употребляют для осуществления совершенно новой задачи — автобиографии как истории личного сознания.

Общей обоим цистерцианцам надо признать и идею вечной повторяемости истории в частях и в целом; так что в каждом периоде воспроизводится вновь то, что было дано уже в предыдущем. Но существенная оригинальность Иоахима этим все же не умаляется. У Исаака каждая ранняя стадия имеет только символическое значение по сравнению с позднейшей, и история идет скачками. Напротив, Иоахим особенно настаивает на непрерывности и постепенности исторического развития. Если в одном отношении его исторические периоды отделяются некоторыми межами, поскольку между ними устанавливается отношение символов к символизируемым вещам, то в другом они заходят один за другой — поскольку семена всего исторического развития уже заложены в его исходном пункте и поскольку вся история есть для него, в сущности, история одного чина праведных, лишь меняющего на протяжении времени формы своего уклада. В нескольких местах и с полной определенностью Иоахим указывает, что «чин Петра» и «чин Иоанна» на самом деле составляют один общий чин, только разветвляющийся на два, и что до наступления конечной катастрофы «Петр» будет жить вместе с «Иоанном», лишь уступив ему первенство8. В этом усиленном, напряженном искании объединяющего начала, в этом убеждении в непрерывности истории, в которой ничего не исчезает без остатка и без следа, — заключается высшее достижение мышления, взращенного мистикой.

Прочным результатом борьбы социальных сфер за полное обладание личностью было ее духовное освобождение. Индивидуум, становящийся пунктом скрещения и столкновения нескольких сфер, начинает сознавать, что у него есть своя собственная сфера, ни с одной из социальных целиком и без остатка не совпадающая. В XIII веке уже возникает новый социальный тип «интеллигента», характерной чертой которого является оторванность от среды, не приставшего всецело ни к какой общественной группе и свободно судящего каждую.

Личность, на которую общественные сферы заявляют неограниченные притязания, в конце концов ускользает от них совершенно. Связи ее с общественными союзами, в которые она входит по необходимости, приобретают чисто внешний, формальный характер. Вассал, на верность которого «против всех живущих на свете людей» притязают несколько сеньоров, тем самым, не может соблюдать верность ни одному из них. Отсюда резкий контраст между вассалитетом, как он изображен в идеализирующем его рыцарском эпосе, и вассалитетом, каким его представляет себе начинающее слагаться в эпоху поэм героического цикла феодальное право. Между тем как эпос не знает между сеньором и вассалом никаких формальных обязательств, живописует отношения между ними как основанные на неограниченном доверии, как вполне интимные, почти родственные — причем для вопроса о границах «верности» не может быть и места, — феодальное право мелочно разбирает казусы, возникающие на почве притязаний сеньоров на «службу» вассалов, старается определить со скрупулезной точностью и с полным бесстрастием меру прав и обязанностей каждой из договаривающихся сторон, проявляя на каждом шагу черты крючкотворства и бездушного формализма.

Бесспорно, средневековье не чуждалось идеи демократии. Учение о суверенитете народа было даже, можно сказать, общераспространенным. «То, что всех касается, должно быть всеми и решаемо». Это положение не раз выдвигалось как руководивший принцип коммунальной политики. Теория народного суверенитета была к тому же весьма подходящим оружием в руках церкви всякий раз, как ей приходилось давать отпор абсолютистским притязаниям светской власти. Но когда дело доходило до определения, кто же является носителем общей воли, кто эти «все», которые должны решать о том, что «всех касается», — тут-то и обнаруживалось полное непонимание демократической идеи. Для церкви она сама, общая мать, мистическое тело Христово, его «нетленная риза», носительница идеи абсолютного единства, и является таким вместилищем общей воли; а так как церковь представлена на земле викарием Петровым, римским папой, то, стало быть, в нем собственно общая воля и пребывает. Так совершенно добросовестно апологеты папства приходили от идеи демократии к идее иерократии, по-видимому не замечая смешения понятий

На съездах государственных «чинов» число «палат», можно сказать, равнялось числу «голов»; каждый представлял себя самого или тот маленький мирок, от которого он являлся. Неявившийся, не получивший личного приглашения, мог поэтому считать, что обязательства, принятые в его отсутствие, его нисколько не касаются. «Общая воля» мыслится как простая арифметическая сумма всех индивидуальных воль. Поэтому так дорожили единогласием. Когда в 1208 году Флоренция и Сиена заключили между собой договор, он был скреплен со стороны Сиены присягой, принесенной всеми ее гражданами. Обряд принесения присяги тянулся несколько дней: один за другим подходили граждане к уполномоченным, объявляли свои имена и давали клятву. Каждое имя тут же заносилось в протокол, распадающийся на два столбца: один для «рыцарей», другой для «пеших». Особо отмечались отказывавшиеся присягать и ограничивавшиеся заявлением, что они примыкают к прочим. Перед именем каждого из таких упорствовавших в протоколе значится помета «n. i.», т.е. non iuravit, «не поклялся».

И тем не менее нельзя утверждать, что представление о преобладании натурально-хозяйственных отношений в средние века — простое заблуждение. Это иллюзия, но иллюзия особого рода, состоящая в том, что за господствующий факт принимали неоспоримо господствующую тенденцию. Экономическая независимость, самоудовлетворяемость, — таков идеал, к которому стремится хозяйство каждого социального союза средневековья — семьи, городской общины, государства. Все иметь у себя; поменьше покупать, возможно реже обращаться к «чужим», возможно реже развязывать кошелек — вот верх экономической мудрости «хорошего» хозяина.

Земли играют в общественной структуре такую же роль, как лица и общественные союзы; общество состоит из лиц и земель. Первичной клеткой людского общежития является личность — физическая или юридическая — плюс неразрывно спаянная с личностью, органически включенная в сферу личного «я» территория. Крепостное право было наиболее ярким выразителем этой зависимости между человеком и землей. Его основным признаком была прикрепленность лица к земле — в том смысле, что человек, над которым оно тяготело, не мог сойти с территории, бывшей местом его рождения, и должен был отбывать повинности и вносить платежи в пользу владельца территории. «Рабство по земле», «порабощенность земле», servage de la glèbe, — так называлось это состояние. Зависимость от лица хозяина была лишь вторичной, вытекавшей из зависимости от земли. Если крепостной был привязан к земле, то и обратно — земля была привязана к нему. Земля никогда не отчуждалась без сидевших на ней: с этой точки зрения не видно различия между полусвободными людьми и рабами. Раб, если он посажен на постоянное место жительства в именин, составляет такую же неотъемлемую часть его, как и всякий другой его «обыватель», manens. «Продаем (завещаем, жалуем и проч.) со всеми лугами, лесами, волоками, водами, мельницами, огородами, рабами, сервами и всеми здесь обитающими», — говорится в актах об отчуждении недвижимого имущества. Нельзя было продать имение и оставить себе людей, и эта невозможность не была равносильна ограничению права на распоряжение личностью крепостного: она вытекала просто из представления о неразрывной связи между крепостным и территорией, так что вместе с землей отчуждался обязательно и прикрепленный к ней человек, и обратно: если отчуждался человек, то обязательно отчуждалась и земля, на которой он сидел. В актах нередко встречаем указание на отчуждения дробей крепостного человека: отчуждались «1/2 серва», «1 и 1/2 серва» и т.п. Это значит, что отчуждалось право на часть труда и часть повинностей крепостного, следовавших с земли. Земля и человек слиты в одно неразрывное целое.

Все средневековые политические тела, все «царства, княжения и грады» мыслились как части более обширного, универсального союза, христианского царства или, что то же, христианской церкви, потому что Церковь и Империя в теории составляли одно целое, являясь двумя аспектами единого мистического тела Христова. Стоя на этой точке зрения, оба наследника римских цезарей, император «священной» империи и папа римский, притязают на реальную политическую власть во всем христианском мире. Мало того, что церковь была в определенной сфере отношений настоящим государством, так сказать, рассеянным среди всех государств, поскольку клирики имели собственный суд, пользовались изъятиями от государственных податей и поскольку миряне были подсудны церкви в делах, составлявших область действия церковного права. Известно, что церковь на этом не остановилась и — в силу смешения начал духовного и светского, земного и небесного — не только считала себя призванной вмешиваться в государственные дела, но и прямо-таки требовала от земных владык подчинения своему политическому суверенитету, обнаруживая явное намерение вступить и на этом поприще в конкуренцию с империей.

Это не значит, конечно, что те или иные политические теории не оказывали никакого самостоятельного влияния на политическую деятельность: всякая идея, раз будучи формулирована, тем самым объективируется, вступает в область феноменально данного, становится историческим фактом, а следовательно, фактором; это только значит, что историческая жизнь есть единый процесс и что, расщепляя его в сознании на несколько областей, мы, однако, не должны забывать об этом единстве: то, что мы изолируем для целей научного анализа и классифицируем по рубрикам «причин» и «следствий», есть не что иное, как отдельные отрезки бесконечной нити, из которой дух ткет на станке веков свою живую одежду: сколько бы мы ни перебирали отдельных волокон, нам не откроется секрет образования ткани, пока мы не присмотримся к этой работе снующего в вечном движении челнока.

В архитектуре средневековый человек не сталкивался с затруднением — согласовать и привести к некоторому единству великое разнообразие данных ему объектов. Здесь он полный хозяин: ом сам творит свои объекты и вводит их свободно в любые угодные ему сочетания. В этой области находит себе наибольшее удовлетворение его тоска по вполне однородному и абсолютно законченному космосу, в котором каждая часть точнейшим образом воспроизводит целое и все части связаны вместе началом господства и подчинения, что выражается непосредственно отношениями размеров, пространственной близостью или удаленностью одной от другой отдельных частей, их нахождением «выше» или «ниже». В готическом соборе поражает стройность и завершенность плана: каменная громада вся целиком как будто выросла из земли, всем своим лесом колонн и пилястр устремляется в одном могучем порыве к небу. И в то же время каждый уголок собора, каждое оконце, каждая башенка, каждая деталь может быть взята отдельно, является сама по себе чем-то законченным. На всем протяжении колокольни на ребрах контрфорсов высятся башенки со шпилями — миниатюрные копии колокольни; стрельчатые окна делятся промежуточными горбылями на малые стрельчатые же оконца; по бокам главной апсиды располагаются малые; толстые колонны обрастают стройными пилястрами. Несколько архитектурных мотивов — остроугольный фронтон, стрельчатый свод и проч. — воспроизводятся исключительно в орнаментационных целях бесчисленное множество раз; каменная громада расчленяется вертикально и горизонтально на все новые и новые отделения, фальшивые оконные рамочки, фронтончики, ярусы и ярусики. Все вместе образует идеальное подобие того мира, о котором грезило средневековье: мира иерархически сгруппированных, совершенных, неизменно повторяющихся символов, мира раз навсегда «готового», неподвластного времени, неподвижного в своем устремлении к Богу, оцепеневшего в своей предметности, — царства ничем не нарушаемой гармонии, вечно длящегося полного консонанса. Отсюда понятно, почему столь мощное в зодчестве средневековье было так бессильно в музыке. Музыка, по своей абстрактности столь напоминающая архитектуру, во все остальном является ее полной противоположностью: ее стихия — время, тогда как стихия архитектуры — пространство. Психологически музыка интимнейшим образом связана с постижением жизни как процесса, от чего, как мы видели, бесконечно далеко стояло средневековье, мыслившее мир исключительно статически.

Не связывая явления ничем друг с другом, средневековый человек связывал их прямо с божеством, и этим уже косвенно определялось их взаимоотношение. Подчиненность одних объектов другим была, так сказать, вторичной, производной, вытекала из общей их подчиненности божеству. Поэтому в системе мира, как она строилась средневековьем, господствует лишь относительная связанность одних объектов другими. Мир есть целое лишь постольку, поскольку он весь, целиком, зависит от Бога, поскольку он является его творением и его отображением. Но взятый отдельно от него, в самом себе, мир распадается на множество объектов, из которых каждому присуще его собственное, обусловленное его расстоянием от божества, степенью близости к нему, достоинство и место, вне прямой зависимости от остальных. Всякий объект определяется только отношением к Богу, но не отношением к другим объектам, и иерархический порядок их сохраняется лишь при условии, что иерархическая лестница доведена сознанием до конца.

Средневековый человек стоял по отношению к христианской догме в условиях, очень приближавшихся к тем, в каких находится младенец по отношению к окружающему его миру. Догма эта была ему навязана извне, он принял ее готовой, как нечто непререкаемое, не подлежащее устранению, как уже включенную в мир в качестве его части, как нерасторжимо со всем остальным связанный элемент окутывающей его личность сферы, как объект в ряду других объектов. В этом смысле можно сказать, что если средневековая теология не была обусловлена космологией, то зато средневековая космология обусловливалась теологией. Пункт кристаллизации элементов эмпирического мира, единственное «то», которое воспризнается в каждом «это», — не был избран свободно средневековым человеком: этот пункт уже был неподвижно утвержден среди хаотической неустойчивости обступавших сознание феноменов.

Наряду с М. Вебером едва ли не на первом месте среди методологических вдохновителей П. М. Бицилли должен быть назван Бенедетто Кроче, к которому восходит и радикальное отрицание спекулятивной философии истории с ее теологическим и мифологическим балластом, и понимание истории как творческий работы духа, и трактовка исторических деятелей как символов собственного дела, и определение всякой «живой истории» как «истории современной» в противоположность «мертвой истории» хронистов, эрудитов и антикваров, и выдвижение эстетико-индивидуализирующей точки зрения, и — в конечном счете — в очень значительной степени весь «неоидеалистический историзм» Бицилли, во всяком случае то, что есть в нем от идеализма.