Цитаты из книги The Lover

Very early in my life it was too late.

Нельзя вызвать желание. Либо оно есть в женщине, либо нет. Его видишь с первого взгляда - или же понимаешь, что его нет и не было.

My memory of men is never lit up and illuminated like my memory of women.

He can only express his feelings through parody.

I started to write in surroundings that drove me to reticence. Writing, for those people, was still something moral. Nowadays it often seems writing is nothing at all.

The story of my life doesn't exist. Does not exist. There's never any center to it. No path, no line. There are great spaces where you pretend there used to be someone, but its not true, there was no one.

Известно, что женщину делают красивой не платья, не косметика, не дорогие кремы, не редкие, изысканные туалеты. Я знаю, дело не в этом. Но в чем — не знаю. Знаю только: все женщины не там ищут.

Нельзя вызвать желание. Либо оно есть в женщине, либо нет. Его видишь с первого взгляда - или же понимаешь, что его нет и не было. Сразу чувствуется в женщине сексуальная привлекательность или ее отсутствие.

Я так и не ушла из своей семьи и живу в ней, где бы ни жила на самом деле. В этой иссушенной ветрами пустыне, в этой окаменелой ожесточенности я больше всего уверена в себе, здесь я верю всей душой в суть и дело моей жизни - в то, что когда-нибудь я стану писать.

...Не надо ничего ни от кого ждать: ни от людей, ни от властей, ни от богов.

...ее красота растерзана, ежится от холода, плачет навзрыд, это красота изгнанницы, ни один наряд ей не идет, все слишком велики, она такая худая, что тонет в них, все на ней болтается, но это красиво. Такова уж она, с головы до ног: на ней любая вещь тут же приумножает ее красоту.

Уже слишком поздно для воспоминаний. Теперь я люблю их больше. Я не знаю, если я когда-либо любил. Я ушел. У меня нет в голове аромат ее кожи, глаз цвет глаз. Я не могу вспомнить голос, если не его тон порой сладких, ночью, когда он устал. Его смех не чувствовал ни смех, ни плакать. Все кончено, я не помню. По этой причине, это легко написать о ней сейчас, долго, широко, написание стало ток.

Окружавшие меня люди считали писательский труд все же нравственным занятием. Теперь мне часто кажется, что писать вообще бессмысленно. Иногда я отчетливо понимаю: да, писать бессмысленно, разве только хочется потешить свое тщеславие или просто плыть по течению. Да, наверное, и еще ради того, чему я не подберу названия, быть может, хочется предать огласке собственную жизнь.

Я уже писала в книгах о моем детстве, но почему-то не могу вспомнить, о чем умолчала, о чем рассказала: кажется, я писала о том, как мы все любили мать, но не помню, говорила ли я, как мы ненавидели ее, как мы все любили друг друга, и эта история — о разрушении и смерти, — история нашей семьи, где живы и любовь и ненависть, и я еще не могу постичь всего умом, истина пока недоступна моему пониманию, ибо прячется где-то внутри меня самой, истина слепая, как новорожденный младенец.