Сказания земли Ингесольской

Чиновник пожимает плечами: ну и ну… зачем бы нам… потом в голове мелькает: а почему бы и нет, собственно? место вакантно, не лень ехать через всю страну — пусть едет. Хотя, конечно, не приедет. Но нам отказывать не с руки, мы же интересовались молодыми специалистами… С утренней почтой уходит положительный ответ.

И она приезжает, чтобы здесь жить.

Высмотренная желтыми глазами с глянцевой страницы, соблазненная легендами, сказками, приметами и суевериями, пестрыми перьями и мехом, кожей и бисером, переплетением теней дикого леса, на рокот бубна и настойчивый зов деревянной дудки, в светящийся шар под разлапистой елью, в июль…

Но нет, началось — раньше. С бывшего студента с неустойчивой психикой, испуганного и растерянного, одолеваемого смутными образами, стучащимися изнутри, так что ни спать по-человечески, ни думать. С карандаша, торопящегося нарисовать и избавиться от наваждения. Со старого шамана, качающего головой — он знает имя этой болезни и знает от нее средство, он и сам когда-то сходил с ума. Парень учится видеть и понимать, слушать и отзываться, стоять на грани и не срываться с нее, а папка с рисунками все толще. И когда руководство края, вдохновленное призывом сверху — внести свой вклад в празднование очередной общегосударственной даты, озадачит район вопросом: а что сделали вы, дорогие нижнесольцы, для прославления в веках нашей малой родины?

Линере-хаари заухал. Кажется, он смеялся.

— Вежливая, — проворчал он. — Вот тебе за вежливость еще совет. Когда придет время, обещанное — исполни.

Ирена почувствовала, что краснеет. Поклонилась.

— Спасибо еще раз, мудрый Линере-хаари.

Дух кивнул, ловко оторвал правой лапой кусок пирога, цепко держась левой за поваленный ствол. Откусил. Зажмурился. Сказал с набитым ртом:

— Ничего, съедобно. Иди, Ачаи. Я все сказал.

Ирена поклонилась снова и неловко стала разворачиваться, загребая лыжами рыхлый снег. За спиной раздалось насмешливое уханье, потом скрипучий голос произнес:

— Неуклюжа ты, варак, я чуть не подавился, на тебя глядя.

— Я научусь, — сказала Ирена.

— Научишься, — ухнул Линере. — А, кстати. Ачаи — это желтая кувшинка.

— И третий раз — спасибо, — поблагодарила Ирена.

Оглянулась через плечо — но духа уже не было.

Пирога тоже.

Безглазый человек лучше понимает Безглазого Унке, хотя спроси его — как, он объяснить не сможет. Или еще есть те, кого удалось в свое время спасти от железного котла. Вот Маканта. Говорят, когда она была молода, встретила Унке в человечьем обличье, совсем голову потеряла, никого не слушала — мил он ей был. И забрал Безглазый ее сердце. Была она сплетница злоязыкая, тем и показалась вкусна. Но прежний шаман, старый Кииран, — великий был шаман! — вовремя вмешался и победил Унке, отнял у него сердце Маканты. Да не все, тот гнилой кусок, что привлек демона, остался в мешке. И она не умерла, а злоязычие ее в суп попало, так что всем от того вышло благо; но с тех пор Маканта чует, когда Безглазый ставит котел на огонь. Когда же вода закипает, у старухи в груди печет, там, где куска сердца не хватает, и она сразу предупреждает народ: готовьтесь, скоро поднимется пена…

Затем и нужен плотный забор. Видишь же, девочка, эти линии и спирали. Раньше их рисовали кровью и ягодным соком. Специально собирали кровь охотники, чтобы подновлять охранные знаки, специально давили женщины черную сизень, перетирали ягоды с голубой полынью. Теперь краска масляная, городская, а кровью и соком только один круг проведен. Главное, правильные слова сказать. Починим забор — шамана позовем, он скажет, что надо.

Сам ветер никакой забор, конечно, не удержит. Но пена Нижнего мира налетает на охранный круг и теряет злую силу. И опадает на траву с внешней стороны забора.

Ирена без возражений приняла свой статус варака. Еще бы. Она впервые жила в мире, где не бывает водопровода и центрального отопления. Спасибо — электричество есть. Неприятной новостью стало всеобщее убеждение, что вараки в Ингесолье не выживают.

— Семь лет дает Эноу-хаари вараку. Либо станет своим, примут его лес и озеро, одобрит Верхний мир, согласится потерпеть Нижний мир. Станет он оннегиром и будет жить среди нас. Либо уезжай. Через семь лет лопнет терпение Эноу, и варак лишится разума вовсе. Был бессмысленный — станет безумный. Будет рваться на зов, слышный только ему, и как ни держали бы его родные и близкие, а настанет день, когда он уйдет в лес — и больше никогда не вернется. Безумного варака поджидают в лесу множество мелких злобных духов, чуют его пустую душу, облизываются на его сладкое мясо, созывают на пир зверье и птиц, муравьев и гнус. Ничего не остается, даже косточек не находят.