Цитаты из книги Избранное

- В Польше стало трудно мне. Там живут холодные и лживые люди. Я не знала их языка. Все шипят... Что шипят? Это бог дал им такой змеиный язык за то, что они лживы.

Кинул взор вперёд себя на ширь степи гордый смельчак Данко, - кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и - умер. Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что ещё пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло...

Невольно сам звереешь в этой звериной жизни.

Вы посмотрите, какой ужас! Кучка глупых людей, защищая свою пагубную власть над народом, бьет, душит, давит всех. Растет одичание, жестокость становится законом жизни — подумайте! Одни бьют и звереют от безнаказанности, заболевают сладострастной жаждой истязаний — отвратительной болезнью рабов, которым дана свобода проявлять всю силу рабьих чувств и скотских привычек. Другие отравляются местью, третьи, забитые до отупения, становятся немы и слепы. Народ развращают, весь народ!

– У матери на все слез хватит, на все! Коли у вас есть мать – она это знает, да!

Тюрьма — добру не научит, и Сибирь не научит... А человек — научит... Да! Человек — может добру научить... Очень просто!

Все хотят порядка, да разума нехватка.

Всякий человек хочет, чтобы сосед его совесть имел, да никому, видишь, не выгодно иметь-то её... И это верно...

Любить – живых надо… живых…

Я знаю - будет время, когда люди станут любоваться друг другом, когда каждый будет как звезда перед другими! Будут ходить по земле люди вольные, великие свободой своей, все пойдут с открытыми сердцами, сердце каждого чисто будет от зависти, и беззлобны будут все.

Все терпят... всяк по-своему жизнь терпит...

День проглочен фабрикой, машины высосали из мускулов людей столько силы, сколько им было нужно. День бесследно вычеркнут из жизни, человек сделал еще шаг к своей могиле, но он видел перед собой наслаждение отдыха, радости дымного кабака и - был доволен.

В его глазах было столько тоски, что можно было бы отравить ею всех людей мира. Так, с той поры остался он один, свободный, ожидая смерти. И вот он ходит, ходит повсюду… Видишь, он стал уже как тень и таким будет вечно! Он не понимает ни речи людей, ни их поступков – ничего. И все ищет, ходит, ходит… Ему нет жизни, и смерть не улыбается ему. И нет ему места среди людей…

- Вы не беспокойтесь! - бормотала мать. - Это святое дело… Вы подумайте - ведь и Христа не было бы, если бы его ради люди не погибали!

- Вот - был Христос! - воскликнул Павел.

- Христос был не тверд духом. Пронеси, говорит, мимо меня чашу. Кесаря признавал. Бог не может признавать власти человеческой над людьми, он - вся власть! Он душу свою не делит: это - божеское, это - человеческое… А он - торговлю признавал, брак признавал. И смоковницу проклял неправильно, - разве по своей воле не родила она? Душа тоже не по своей воле добром неплодна, - сам ли я посеял злобу в ней? Вот!

Он был смешной и подлый. Когда ему нужна была женщина, он ластился ко мне котом и с его языка горячий мед тек, а когда он меня не хотел, то щелкал меня словами, как кнутом.

Иной раз — нравишься ты мне... а когда — глядеть на тебя тошно... Видно — не люблю я тебя... когда любят — плохого в любимом не видят... а я — вижу...

Плотно закрыв глаза, он сказал: – Все пьют… Мать тяжело вздохнула. Он был прав. Она сама знала, что, кроме кабака, людям негде почерпнуть радости. Но все-таки сказала: – А ты – не пей! За тебя, сколько надо, отец выпил. И меня он намучил довольно… так уж ты бы пожалел мать-то, а?

Смотрели бы в старину зорко – там все отгадки найдутся… А вот вы не смотрите и не умеете жить оттого…