Птичьим криком, волчьим скоком

Так уж заведено – ежели сам чуешь за собой вину, чужое прощение только бередит душу…

Сказал – как щенка любопытного по носу щелкнул. Жалена в который раз дала себе зарок держать язык на запоре, а руки за поясом – так и чесались отвесить затрещину охальнику. «Бирюк, он бирюк и есть – сколь ни пытай, путного ответа не добьешься».
«Девка, она девка и есть, – в то же время подумал ведьмарь. – Не дождешься от нее ни речей путных, ни вопросов».
Посмотрел на нее еще раз и заключил: «Да и вообще ничего не дождешься, кроме затрещины…».

Он знал, что в этом доме на него не обидятся ни за невысказанные слова, ни за видимое небрежение. И вовсе не было нужды лишний раз прощаться и многажды заверять хозяев в своей благодарности. Они и так знали – угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.

“Бездорожье люди придумали, зверю всё дорога.”

“И снова глаза – тоскливые, колючие глаза разочарованной в жизни и любви женщины. Такая убьет, не раздумывая. И, не раздумывая, закроет собой от удара вражьего меча.”

– Дети многое прощают своим родителям. Даже то, что прощать не следовало бы, – сказал он, убирая руку. – Прости себя и ты.

Это собака дом по хозяину выбирает, а кошка – хозяина по дому. Ей дом люб, а не ты на лавке.

Дети многое прощают своим родителям. Даже то, что прощать не следовало бы.

Пожаром лесным моя любовь полыхала, черным пеплом к ногам осыпалась.

угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.

То стужей от него веет, то погреться рядышком тянет. Словно стоишь летним вечером на берегу реки: вода теплом исходит, а шаг в сторону ступи – земля ноги холодит…

“Она не кралась и не таилась, шла с гордо поднятой головой, но многолетняя привычка сама подбирала ногам свободное от хрустких сучков и шишек местечко, тянула к деревьям, за которыми можно укрыться от нежданного противника, заставляла кланяться паутине, выплетенной меж соседних стволов, чтобы колышущиеся на ветру обрывки не обозначили ее пути.”

Не режь косы, не позорь моих седин – девка без косы, что мужик без… носа.

Иной раз крепкое словцо оказывается действеннее уговоров и увещеваний.

Угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.

Так уж заведено – ежели сам чуешь за собой вину, чужое прощение только бередит душу.

Дети многое прощают своим родителям. Даже то, что прощать не следовало бы.

"- Что ж ты хозяина дома ни одним словом не уважил?

• Зачем? - равнодушно отозвался тот. - Он мне не друг, я ему не враг, переглянулись и разошлись..."

Жалена мимоходом огладила встрепанные лепестки, вспомнила те, другие, что уже семь лет берегут покой самого главного в ее жизни человека, вдохнула горьковатый аромат, и что-то горько и тревожно защемило в груди, обернув выдох беззвучным всхлипом. Не сберегла. Ни его, ни драгоценного дара, наспех переданного на прощание. Теперь плачься, дура, распускай сопли о несбыточном…

С ее норовом скрипучие двери не подмазывают – выбивают с размаху.

Не поймешь этот сон – то на жесткой земле, в чистом поле да перед сечей крепко-накрепко сморит, а то не заманишь его в уютную постель после сытного ужина. И сверчки вроде трещат, убаюкивают, и день минувший ничем сердца не растревожил, и не мешает никто, не ходит, не храпит, не кашляет – а вот не идет сон, хоть ты тресни! Зла на него не хватает – не так уж много выдается у кмета спокойных ночей на отсып.

Это собака дом по хозяину выбирает, а кошка – хозяина по дому. Ей дом люб, а не ты на лавке. Пусть бы сидела себе под печью, мышей ловила.

Свет и тень, добро и зло… и зыбкая грань между ними.

Волка в дом калачом не заманишь, но уж коль сам следом увязался – быть беде.