Цитаты из книги Лес

— Знаете, дядя Николай… — начинала она, и было заметно, что слово «дядя» она с удовольствием опустила бы, обращаясь к отцу просто по имени. Я её ненавидел.

— Захар, ты дурак! — сказал он весело. В голосе чувствовались две странно сочетаемые тональности: давнее и безоговорочное уважение к отцу и очевидное удовольствие, которое Корин получал от того, что мог в меру нагрубить ему на правах давней дружбы.

...Корин гортанно захохотал: ему явно нравилось говорить самому, и гортань его получала удовольствие от бурленья, клокотанья и рокотания голоса.

Вид отца не располагал даже к тому, чтобы немного повысить на него голос. Он был выше всех мужчин, которых я успел к тому времени увидеть. Плечи у него были круглые и пахли, как если с дерева, быть может, сосны, ободрать кору и прижаться щекой.

Если лечь на спину и смотреть вверх — промеж крон, — начнёт казаться, что сосны вот-вот взлетят, вырвавшись из земли, и унесут в своих огромных корнях, как в когтях, целый материк. И меня на нём.

Луна тоже катилась по воде как обмылок, и я ловил её руками.

— Захар, с каким наслажденьем я выпью сейчас сто грамм! — с предпоследней, но ещё яростной бодростью, прокричал всё более отстающий Корин. — Я даже не буду закусывать, Захар! Я выпью, закрою глаза и пойму что-то важное. То, что ты, Захар, уже, кажется, понял! А я ещё нет, Захар! Мне нужно всего сто грамм для полноты осознания.

- Она носит такие короткие юбки, дядя Николай! Даже в Москве такие не носят. - Правильно, дочь моя, - хрипло и смачно произносил Корин, входя в избу. - Живи в природе, ходи без юбки.

У отца были самые красивые руки в мире. Он умел ими запрягать лошадь, пахать, косить, срывать высокие яблоки... гладить свои рубашки, гладить меня по голове, но это реже. Я ещё не знал, что не унаследую ни одно из его умений. Наверное, я могу погладить себя по голове, но ничего приятного в этом нет.

…ты где? Я стою тут в темноте. Куда затерялась твоя жизнь, папа?

Лампада у икон помаргивала, словно кто-то незримый подлетал к иконам и тихо дул в огонь.

— Сынок, тебе надо подождать здесь, — попросил он, бережно перенося каждое слово от себя ко мне, как зерно в ладонях.

Может, только через полчаса огонёк стал явственно различим. Он был впаян в грузный чёрный дом, стоявший на высоком берегу. Тускло светилось единственное, маленькое, как звериный глаз, оконце.

Мы двигались почти беззвучно, я старался не смотреть на возвышавшийся с обеих сторон лес, чтобы не встретиться с кем-нибудь глазами.

Мне казалось, что монастыри должны быть похожи на мамонтов: у тех и у других бурые, шерстяные, сильные бока, когда-то пробитые охотниками.

Река петляла, словно пыталась сбежать и спрятаться от кого-то. Мы шли за ней по следу, едва поспевая.

Я засмеялся, потому что солнце щекотно махнуло хвостом по моим щекам.