Молчание моря

— Они погасят пламя совсем! Европу больше не озарит этот свет! (...). Nevermore!

- Ему повинуются уже не из любви, а из страха. Вождь, лишенный любви своих соратников, — жалкая марионетка, не больше.

- А кто еще более одинок, чем люди, принадлежащие к одной партии и ставшие хозяевами?

А я видел, как мечется душа моей племянницы в тюрьме, ею же самой воздвигнутой.

Я восхищался им. Да, восхищался тем, что он не терял надежды и что ни разу не попытался он разбить неумолимое молчание резким словом…

Я услышал звуки фисгармонии. Это были 8-я прелюдия и фуга. (...).

— Что может быть выше этой музыки?! Выше?.. Не то слово, нет. Она вне человека, вне существа его. Она заставляет нас понять… нет, угадать… нет, почувствовать, что такое природа… божественная и непостижимая… природа, не вмещающаяся в человеческую душу. Да, это музыка нечеловеческая. (...). Я люблю эту музыку, я преклоняюсь перед ней, я полон ею, она живет во мне, как Бог…

— Препятствия будут преодолены. Искренность всегда преодолевает препятствия…

— Мне, мне бы хотелось создать музыку, близкую человеку. Это тоже путь к достижению правды. Это мой путь.

— Я счастлив, что нашел здесь старого человека с таким чувством собственного достоинства. И молчаливую девушку. Надо победить это молчание. Надо победить молчание Франции. Мне по душе эта задача.

Все эти длинные вечера он вел нескончаемый монолог на темы, заполонявшие его душу: о родине, музыке, Франции.

Кашлянув, я сказал:
— Быть может, бесчеловечно отказывать ему в такой малости, как слово.

— Я ведь музыкант... Я не исполнитель — я сочиняю музыку. В этом вся моя жизнь; мне странно, что я воин.

— Я всегда любил Францию. Всегда. Только любил издалека, как Принцессу Грезу... Из-за моего отца. (...). Он верил, что солнце наконец взойдет над Европой…

- Наша природа похожа на быка, мощного и приземистого, — ему нужна сила, чтобы существовать. А ваша — это дух, это мысль, утонченная и поэтическая.

Мы вели себя так, будто офицера не существовало, будто он был призраком.

— Я глубоко уважаю людей, любящих свою родину.

Неподвижность моей племянницы и моя, очевидно, делали это молчание еще тяжелее, наливали его свинцом.

Молчание продолжалось. Оно становилось все плотнее и плотнее, как туман на рассвете. Плотное и неподвижное.

— Меня зовут Вернер фон Эбреннак... Я очень сожалею.

Бах… Он мог быть только немцем. В самом характере нашей страны есть это: что-то нечеловеческое. Я хочу сказать — далекое человеку.