Облако в штанах

Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Смотрите —
звезды опять обезглавили
и небо окровавили бойней!

Вы,
обеспокоенные мыслью одной —
«изящно пляшу ли», —
смотрите, как развлекаюсь
я —
площадной
сутенер и карточный шулер!

Их ли смиренно просить:
«Помоги мне!»
Молить о гимне,
об оратории!
Мы сами творцы в горящем гимне —
шуме фабрики и лаборатории.

Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен, —
а самое страшное
видели —
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?

Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце — холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.

Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!

У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огро́мив мощью голоса,
иду - красивый,
двадцатидвухлетний.

Гром из-за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкал,
и небье лицо секунду кривилось
суровой гримасой железного Бисмарка.

Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.

Выньте, гулящие, руки из брюк —
берите камень, нож или бомбу,
а если у которого нету рук —
пришел чтоб и бился лбом бы!

Я знаю —
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

Крик торчком стоял из глотки.

И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!

А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!

Городов вавилонские башни

У церковки сердца занимается клирос!

Помните?
Вы говорили:
" Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть",—
а я одно видел:
вы — Джиоконда,
которую надо украсть!

Имя твое я боюсь забыть,

как поэт боится забыть

какое-то

в муках ночей рожденное слово,

величием равное богу.