Цитаты из книги Коричные лавки

Троны увядают, не питаемые кровью...

Разве под столом, разделяющим нас, не держимся все мы тайно за руки?..

Снова со всех сторон обложила нас печальная серость города, зацветавшая в окнах темным лишаем рассветов, паразитирующим грибом сумерек, разраставшимся в густой мех долгих зимних ночей.

Добровольный изгнанник, удалился он в пустовавшую в коридорном конце комнату и окопался там одиночеством.

В скрыне на соломе лежала дурочка Марыська, бледная, как облатка, и тихая, как рукавица, из которой ушла ладонь.

И лишь теперь я отдаю себе отчет в том, что знал с самого начала: эта весна чревата неграми.

В том-то и дело: для доброй воли нет неволи, сильному желанию помех не бывает. Надо лишь вообразить дверь, добрую старую дверь, какая была в кухне моего детства, с железной ручкой и щеколдой. Не бывает комнат настолько замурованных, чтобы при наличии старой заветной двери они не размуровались, если достанет сил им ее внушить.

Исчезает всякая парадоксальность, когда хоть однажды окажешься по эту сторону проблемы.

Потом снова бывали дни тихой сосредоточенной работы, перемежавшейся монологами одиночества...

— Довольно! Руки прочь от времени, оно неприкосновенно, его нельзя провоцировать! Разве мало вам пространства! Пространство — для человека, в пространстве можете витать сколько влезет, кувыркаться, падать, скакать со звезды на звезду. Но ради Бога не трогайте время!

Личность в нем распалась на множество переругавшихся и взаимоисключающихся индивидов.

Увы, я уподобился не старому хомяку, но легкомысленной полевой мыши, жил сегодняшним днем, не заботясь о завтрашнем, уверенный в своем таланте голодателя.

... меньше содержания, больше формы! Ах, какую пользу принесло бы миру убытие содержания.

Дни стояли долгие, ясные и обширные, пожалуй, даже слишком обширные для своего содержания, пока еще бедного и никакого. Это были дни на вырост, дни, полные ожидания, бледные от скуки и нетерпения. Светлое дыхание — сияющий ветер шел сквозь их пустоту; не замутненный еще миазмами нагих и полных солнца садов, он дочиста продувал улицы, и те стояли долгие и ясные, по-праздничному выметенные, как если бы ждали чьего-то нескорого еще и неведомого прихода.

Сидя в свете настольной лампы, среди подушек большой кровати, меж тем как комната громадилась ввысь абажурной тенью, объединявшей ее с необъятной стихией заоконной городской ночи,-- он ощущал, не глядя, что пространство заращивает его пульсирующей гущиной обоев, полной шепотов, шипений и шепелявостей.

...всякому жесту - свой актер.

Заденешь кого-нибудь, зацепишь свою бездомность и ненужность за что-то живое и теплое, и этот другой уходит, не чуя ноши, не замечая, что тебя несет, что ты какой-то миг паразитируешь на его жизни...

Троны увядают, не питаемые кровью, их жизнестойкость повышает нужное количество кривды, опровергнутой жизни, того вечно иного, вытесненного ими и отринутого.

Древние, мистически настроенные племена бальзамировали своих покойников. В стены тамошних жилищ были вделаны, вмурованы тела, лица; в гостиной в виде чучела стоял отец, выдубленная покойница-жена служила подстольным ковриком. Я знавал одного капитана, в каюте которого висела лампа-мелюзина, изготовленная малайскими бальзамистами из его убитой любовницы. На голове у нее были огромные оленьи рога.