О наивной и сентиментальной поэзии (статья)

Трагического поэта возносит его объект, наоборот, коми­ческий должен при посредстве своей субъективности под­держивать свой объект на эстетической высоте. Одному разрешено воспарить ввысь, для чего потребно немногое; другой должен оставаться равным себе, он, стало быть, должен уже быть там и быть там своим, куда второй вле­тает лишь с разбега... Последний, таким образом, бывает свободен только урывками и только с напряжением, пер­вый свободен легко и постоянно. Вызывать и питать в нас эту свободу духа — прекрасная задача комедии, так же как назначение трагедии — помогать эстетическим путем восстанавливать свободу духа в тех случаях, когда она на­сильственно нарушена аффектом.

Если бы и возможно было придать искусственному цветку вид естественного, достигнув в этом полного совершенства, если бы и возможно было довести до высшей иллюзии подражание наивному характеру, то чувство, о котором идет речь, было бы уничтожено без остатка открытием, что перед нами лишь подражание[1]. Отсюда ясно, что этот род удовлетворения, доставляемого природой, принадлежит к области моральной, а не эстетической ; оно опосредствовано идеей, а не доставлено непосредственно созерцанием; при этом оно отнюдь не направлено на красоту форм. Что милого нам может быть в незаметном цветке, ручье, замшелом камне, птичьем щебете, жужжании пчел и тому подобных вещах самих по себе? Что могло бы дать им право на нашу любовь? Мы любим не их, мы любим в них идею, представленную ими. Мы любим в них тихую творящую жизнь, спокойную, самопроизвольную деятельность, бытие по своему собственному закону, внутреннюю необходимость, вечное единство с самим собой.
Они суть то, чем были мы; они суть то, чем мы вновь должны стать. Подобно им, мы были природой, и наша культура, путями разума и свободы, должна нас возвратить к природе. Они, следовательно, суть образы нашего утраченного детства, которое навеки останется нам дороже всего; поэтому они исполняют нас некой грустью. Но они также образы нашего высшего завершения в идеале; поэтому они порождают в нас высокое волнение.