Я жду тебя, любимый...

Сказал, что я — шлюха! Его дочь забеременела от моего мужа, а я — шлюха!

Я должна быть, как растворимый кофе — всегда готова! При этом успеть помыться, причесаться, надушиться, быть теплой, мягкой, податливой и, главное, — молчать! Только глубоко дышать и повизгивать, чтобы он думал, будто я его очень хочу.

О-Р-ГА-ЗМ!! Это ж надо! Кругом столько слов — не могли назвать его, например, табуреткой? Вот скажут: «Я достиг табуретки». Во-первых, непонятно, что речь идет о чем-то непристойном. Во-вторых, подумаешь — устал человек, присел отдохнуть!

Сколько лет вашей дочери? Шестнадцать!.. Ну знаете: в шестнадцать лет нормальные дочери с чужими мужьями не шляются, а сидят дома, под замком! Мой муж меня, взрослую женщину, запирает на ключ, и вы свою дочку запирайте…

А-а, я должна притвориться, что меня нет, выключить радио, телевизор, проигрыватель… Хорошо, как скажешь. Слушаюсь, начальник! Я даже специально для тебя знаешь что сделаю? Бегом в сортир, нырну в унитаз и спущу воду…

Там у него все в порядке… Но в таком порядке — только держись! Ему все время нужно… вы меня понимаете? Поэтому он старается отвлечься — читает, набирается ума-разума. Много читает. Сплошь одну порнографию!

Хор поет!.. По-польски. Язык Папы Римского. Красота! Ничего не понятно…

В день свадьбы, в церкви, я была такая счастливая!.. Распевала во все горло. Нет, не вслух, про себя: я все делаю про себя. И я распевала про себя: «Пришла любовь! О-о, о-о, пришла любовь!» (Изменив интонацию, разочарованно.) А на самом деле ко мне пришел мой муж!

Вылупился! Мне здесь только извращенцев не хватало! Дожили — простая женщина у себя дома не может спокойно погладить белье… в неглиже.

По всей комнате валяются отвратительные журналы с голыми женщинами в каких-то странных позах… И очень неудобных! По-моему, этих несчастных девиц так же, как моего деверя, сажают в гипс и делают увеличенные фотографии отдельных анатомических частей. Сильно смахивает на пособие по разделке туш для мясников!

Сами понимаете, синьора, не каждый день оказываешься в комнате голая перед чужим голым мужчиной, а рядом — муж в пальто.

Мой муж — мне — набьет морду?! Набьет… (Вновь принимается за работу.) Правда, он уверяет, что это от любви, что он меня обожает. Что я по-прежнему девочка, которую он должен защищать. И чтобы лучше защищать, сам же первый надо мной измывается.

Нет, синьора, про вены рассказывать не буду. Это очень личное. Не могу. Мы ведь с вами не знакомы. (Резко меняя интонацию.) Рассказать?.. Нет, нет, и так уже весь ваш дом слышал, что я тут болтала. Выговорилась, и ладно…

Мне говорили потом, что весь дом высунулся из окон: «Кто это у нас так любит?» – «Может, на четвертом этаже?» – «Нет, там никто никого не любит. Может, на втором?»…

...бегу в ванную, запираюсь там, хватаю с полки бритвенное лезвие и – раз, раз, раз – режу себе все вены подряд. Старалась ни одной не пропустить: вот эту, теперь эту, эту… А вот еще одна – р-раз! Еще, еще р-раз! Р-раз! В общем, устроила резню. Слушайте, сколько у нас этих вен! Я их вдоль резала, чтобы скорее умереть… Но мой муж хотел убить меня сам, лично.

Я за восемь секунд разделась, и мы… соединились в любви. (Изменив тон, очень нежно.) Синьора, это так сладко… Эти поцелуи, ласки… <...> Я поняла: любовь – ЛЮБОВЬ – это совсем не то, что мы делаем с мужем: я – снизу, он – сверху: ТРАХ, ТРАХ, ТРАХ – камнедробилка какая-то! Любовь – это нежность… такая нежность!..

Вот, наконец я нашла нужное слово — то самое слово, от которого бьется сердце рядового итальянца: МАМА!

Синьора, я вот этой ложкой заехала ему прямо по руке. Я его ранила, синьора. Что теперь делать?.. Продегустировать? Да вы что?! Продезинформировать?.. Ах, продезинфицировать!

в каждой комнате что-нибудь поет, играет, говорит и вроди бы, я не одна.